Её руки начали дрожать, глаза наполнились слезами, но не от раскаяния, а от стыда и страха разоблачения. Теперь она понимала, что я знаю правду, и это приводило девушку в ужас.
— Понятно, — кивнул, чувствуя горечь во рту. — Ещё что-то?
— Та сучка! — выдохнула Евдокия с внезапной яростью, её лицо исказилось. — Ольга, она начала догонять моего мальчика в умениях. А ещё может ноги перед вами раздвинуть и стать полезнее, чем Евлампий. Нужно было её обойти, показать на её место!
Ревность, значит. Обычное человеческое чувство, превращённое в оружие.
— Тебе-то какая разница? — хмыкнул, отступая на полшага.
— Большая! Я обычная дворовая девка, у меня никакого будущего, — лицо девушки сморщилось от бессильной ярости. — Родители рабы, я рабыня. А так могла бы стать человеком. Хотела использовать Лампу, подняться, деньжат поднакопить. Он же верит во всё, что я ему говорю.
Слова лились потоком, обнажая корыстную, расчётливую натуру. Никакой любви, только холодный расчёт и желание выбраться из нищеты любой ценой. Даже если эта цена — жизнь другого человека.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от отвращения. Бедность была всегда… Во всех мирах. Пример — мои родные родители, которые продали сына Совету аристократов.
— И не жалко тебе парня? — задал ещё вопрос, хотя уже знал ответ. Чисто из любопытства. Насколько глубоко может зайти её цинизм?
— А чё желеть-то? — плакала моя служанка, понимая, сколько она уже всего наговорила. — Хочешь жить — умей вертеться. Кто же знал, что он такое ничтожество и у него ничего не получится? Лучше бы помер… Так бы на чувствах жалости я бы от вас чего получила.
Слёзы текли по её щекам, оставляя грязные дорожки на нечистой коже. Но плакала она не от раскаяния, а от страха за свою шкуру. Маска влюблённой девушки окончательно спала, обнажив существо, готовое на всё ради выживания.
— Умоляю, господин… — рыдала девка, сползая на колени. — Не убивайте!
В её глазах плескался животный ужас.