Как это наши сырье для наркоты отправили без сопровождения?
— Ну по идее в нейтральных водах их должны были встретить, — пожал плечами гэбэшник, — но ведь в кино такого не покажешь… О, а мы уже и приехали. Давай, Санек, помни об инструкции.
Я вылез из салона и сразу же увидел Машуню, которая топталась на тротуаре. На лице ее блуждала растерянная улыбка. Такси двинулось дальше по улице Чернышевского, которую в девяностые обратно переименуют в Покровку.
— Здравствуй, Саша! — почти крикнула Вершкова. — Что все это значит⁈
— Тише ты! — прошипел я.
— Утром, ни свет, ни заря, звонок в дверь, — сбавив тон, принялась рассказывать она. — Тетя Маша открыла. Стоит какой-то парень. Меня спрашивает. Тетя его выставить хотела, а он ей удостоверение сотрудника КГБ показывает… Она — чуть ли не в обморок. А этот молодчик говорит, что к тринадцати часам я должна быть здесь. Дело государственной важности. Вот я тут и торчу на морозе!
— Долго торчишь? — спросил я, мимолетно взглянув на часы.
— Так я заранее приехала! Раз дело такое…
— Ну и кто тебе виноват?
— Да не могла я там долго оставаться, — вздохнула Вершкова. — Тетя все нервы вымотала бы.
— Не хнычь, Маша! Я Дубровский!
— Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что комсомольцы должны помогать органам.
— Мы ведь уже помогли.
— И еще поможем. Только, пожалуйста, держи язык за зубами.
— Хорошо, я буду помалкивать.
— Так и делай, чтобы ни происходило, и чтобы ты ни услышала!
— Понимаю…
— Вот и умница!
Мы уже дошли до поворота на Большой Комсомольский переулок.
— Ой! — пискнула Машуня и уставилась на что-то.
Хорошо хоть хватило ума не тыкать пальцем. Потому что навстречу нам семенила Кривошеина. Узнать ее, правда, было трудновато. Она неплохо замаскировалась. Напялила какой-то драный салоп, платочек, валенки. Да и рожу намазала так, словно только что из угольного подвала вылезла. Не обрати на нее внимания Вершкова, я мог бы и не заметить эту «попрошайку».