Он долго искал в своем гроссбухе нужный номер, потом обстоятельно его набирал, медленно, почти с наслаждением проворачивая диск и задерживая свой заскорузлый палец в каждом номерном отверстии.
— Алё! — наконец произнес он. — Конструкторский?.. Говорит вахтер Стрелянный… У меня тут молодой человек. Данилов… К Вершковой просится… Пущать? Ага… Ну, отбой…
Положив трубку, он вытащил штырь, который удерживал вертушку — до боли знакомое мне устройство — и пустил меня на территорию фабрики. В прошлом году мы уже были здесь вместе с Рунге, так что я помнил куда идти.
— Знакомьтесь, — смущенно пробормотала Вершкова. — Это — Саша…
Мужик криво улыбнулся. Протянул холеную руку. Пожатие у него было, как у вареного окуня.
— Андрей!
Я ответил на это, с позволения сказать рукопожатие, ощущая одновременно и разочарование и облегчение.
— Ты как, Маша, освободилась уже? — спросил я, не удержавшись от ехидства. — А то я могу и за дверью обождать.
Вершкова стала совсем пунцовой.
— У Марии есть еще кое-какие незаконченные дела, — проговорил Андрей. — Если не возражаете, Александр, я бы хотел с вами поговорить с глазу на глаз.
— Ну что ж, ежели у тебя коньячок найдется, можно и потолковать.
— Тогда прошу ко мне!
Мы вышли с ним из конструкторского отдела и потопали по коридору. Навстречу попадались другие сотрудники, все они почтительно здоровались с Андреем. Видать, он из начальников. А когда мы подошли к обитой кожзамом двери, на которой красовалась табличка «ЗАМ.
— Прошу в мой кабинет, — пробормотал тот и отпер дверь ключом.
Я вошел. Кабинет как кабинет. Приходилось видеть и посолиднее. А здесь полированная дребедень из ДСП, полудохлая герань на подоконнике, поставленные буквой «Т» столы и стулья, расставленные вдоль стола для совещаний.