Жертву, принесенную Геркулесу Непобедимому, нельзя было снять с жертвенного костра, который разложили рядом с Великим алтарем бога. Как и белый буйвол Цезаря на Капитолии, этот теленок был оставлен догорать, а те, кто стал свидетелем утреннего ужасного события, поспешили домой, как только им дозволили это сделать. Кроме Суллы, который продолжал следовать изначальному плану. Он должен был пройти по городу, чтобы показать, что желает поделиться своей удачей со всем празднующим народом. Только чем мог поделиться с Римом диктатор Сулла, если черное чудовище лишило его благосклонности Фортуны?
Пять тысяч столов, сколоченных из досок и поставленных на козлы, ломились от еды; вино лилось быстрее и обильнее, чем кровь на поле сражения.
Была уже ночь, когда Сулла наконец вернулся в свой дом на Палатине. Там он отпустил ликторов, поблагодарив их и сообщив, что для них будет приготовлено угощение завтра за зданием гостиницы, где они живут, на углу спуска Урбия.
Корнелия Сулла ждала его в атрии.
– Отец, Далматика зовет тебя, – сказала она.
– Я очень устал! – огрызнулся он, зная, что никогда больше не сможет взглянуть на жену, которую так любил… правда, любил недостаточно.
– Пожалуйста, отец, пойди к ней! Пока она тебя не увидит, она не выбросит из головы эту идиотскую мысль, которую заронило в ней твое поведение.
– Какую идиотскую мысль?
Он перешагнул через сброшенную тогу и направился к алтарю лар и пенатов у дальней стены. Там он склонил голову, добавил свежую порцию фимиама и положил на мраморную полку свой лавровый венок.
Дочь терпеливо ждала, пока эта церемония закончится и отец опять повернется к ней.
– Какую идиотскую мысль? – снова спросил он.
– Что она нечиста. Она все время твердит, что она нечиста.
Сулла словно окаменел. Ужас сковал его тело. Он чувствовал себя так, словно целая армия червей проползала сквозь его тело, обволакивая его снаружи и вызывая отвратительные ощущения, которые он не мог ни контролировать, ни выносить.