– А прозвище Блоха тебе подходит, Бибул! – смеясь, сказал Октавий. – Теперь я буду звать тебя Блохой. Ты этого заслуживаешь. А ты как думаешь, Габиний? Будешь звать его Блохой?
– Я скорее буду звать его задницей, – раздраженно ответил Габиний, красный от гнева. – Кто тянул тебя за язык, Бибул? Для этого не было никакого повода. Твоя грубость бросает тень на всех нас! – Он посмотрел на остальных. – Мне все равно, что вы будете делать, но я пойду помогу Цезарю разгружать вещи.
– Снимите меня! – крикнул Бибул со шкафа.
– Только не я! – с презрением отозвался Габиний.
В результате никто не захотел помочь ему. Бибулу пришлось соскочить на пол, потому что легкий шкаф был очень неустойчив и, спускаясь на руках, Бибул рисковал опрокинуть его на себя. В разгаре своего гнева он почувствовал замешательство и стыд: Габиний прав, что на него нашло? Все, чего он добился этим, – выставил себя грубияном, вызвал насмешки, потерял уважение товарищей. Он даже не мог успокоить себя тем, что одержал верх, ибо этого не произошло.
Бибул не знал, кого ненавидит больше – себя или Гая Юлия Цезаря, человека, обладающего всем.
"С улицы доносились взрывы хохота, слишком интригующие, чтобы Бибул мог противостоять искушению. Он тихо прокрался к двери, встал сбоку и украдкой выглянул. Там стояли шестеро его товарищей-трибунов, держась за животы от смеха, а человек, у которого было все, садился верхом на мула! Что он говорил при этом, Бибул не слышал. Но он знал, что это было остроумно, смешно, неотразимо, обворожительно, интересно, захватывающе.
– Ну, – сказал он себе, тихонько направляясь в свою комнату, – от этой блохи он никогда, никогда, никогда не избавится!
С приходом зимы в осаде Митилены наступила та фаза, когда осаждающие просто сидят и ждут, пока осажденные начнут голодать. А Луций Лициний Лукулл нашел наконец время написать письмо своему обожаемому Сулле.
Надеюсь, все это кончится весной благодаря одному удивительному обстоятельству, о котором я напишу ниже. Во-первых, я прошу о любезности.