— Докажите! — потребовал Реддл тем же властным тоном, каким только что приказал: «Говорите правду!»
Дамблдор поднял брови.
— Если, как я полагаю, ты согласен поступить в Хогвартс…
— Конечно, согласен!
— …то ты должен, обращаясь ко мне, называть меня «профессор» или «сэр».
На самое короткое мгновение лицо Реддла сделалось жестким, но он тут же сказал вежливым до неузнаваемости голосом:
— Простите, сэр. Я хотел сказать — пожалуйста, профессор, не могли бы вы показать мне…
Гарри был уверен, что Дамблдор откажется, скажет Реддлу, что для практических демонстраций будет довольно времени в Хогвартсе, что они находятся в здании, где полно маглов, и следует соблюдать осторожность.
Шкаф загорелся.
Реддл вскочил на ноги. Гарри не мог его винить за протяжный крик ужаса и злобы; должно быть, все его имущество находилось в этом шкафу.
Реддл уставился на шкаф, потом на Дамблдора, потом с жадным блеском в глазах указал на волшебную палочку.
— Когда я получу такую?
— Все в свое время, — сказал Дамблдор. — По-моему, из твоего шкафа что-то рвется наружу.
В самом деле, из шкафа доносилось какое-то дребезжание. В первый раз на лице Реддла промелькнул страх.
— Открой дверцу, — сказал Дамблдор.
Реддл, поколебавшись, пересек комнату и распахнул дверцу шкафа. Над отделением, где висело несколько поношенных костюмчиков, стояла на полке маленькая картонная коробка. Коробка гремела и подрагивала, как будто в ней колотились обезумевшие мыши.
— Достань ее, — сказал Дамблдор.
Реддл с явной опаской снял трясущуюся коробку с полки.
— В ней есть что-нибудь такое, чему не положено быть у тебя? — спросил Дамблдор.
Реддл посмотрел на Дамблдора долгим расчетливым взглядом.
— Да, наверное, есть, сэр, — сказал он наконец ничего не выражающим голосом.
— Открой, — сказал Дамблдор.
Реддл снял крышку и, не глядя, вытряхнул содержимое коробки на кровать. Гарри, ожидавший увидеть нечто потрясающее, увидел кучку самых обыденных предметов, в том числе игрушку йо-йо, серебряный наперсток и потускневшую губную гармонику. Освободившись из коробки, они мигом прекратили подскакивать и теперь неподвижно лежали на тонком одеяле.