— Благодаря верности наших союзников, посланцев галльских племен, потрясенных сделанным им предложением, я уже знал, что некоторые жители города собираются совершить государственную измену, и подготовился к этому…
Когда консул закончил свой доклад, упомянув о намерении заговорщиков поджечь город в нескольких местах и вырезать многих сенаторов и других известных горожан, раздался всеобщий вздох, похожий на стон.
— Теперь, граждане, надо понять, что мы будем делать с этими преступниками. Предлагаю для начала изучить улики против обвиняемых и послушать, что они нам скажут.
Сперва появились четыре галла. Они с удивлением осматривали ряды сенаторов в белых тогах, таких не похожих на их одежду. Затем ввели Тита Вольтурция, который дрожал так сильно, что еле мог идти по проходу. Когда они расположились на своих местах, Цицерон крикнул Флакку, стоявшему около входа:
— Введи первого из пленников!
— Кого ты хочешь допросить первым? — выкрикнул в ответ Флакк.
— Того, кто первый попадется под руку, — серьезно ответил Цицерон.
Первым оказался Цетег. Двое сопровождающих привели его из помещения, где находились все пленники, в зал, где ожидали Цицерон и сенаторы. Увидев вокруг себя сотоварищей, молодой сенатор слегка приободрился. Он почти спокойно прошагал по проходу, и, когда консул показал на письма, спросив, которое из них его, он небрежно взял свое письмо:
— Думаю, вот это мое.
— Дай его мне.
— Если ты настаиваешь, — сказал Цетег, протягивая письмо.
"Цицерон пропустил это мимо ушей, открыл письмо и громко зачитал его: «От Гая Корнелия Цетега Катугнату, вождю аллоброгов, — привет! Этим письмом я заверяю тебя, что я и мои товарищи выполним все обещания, данные твоим представителям, и, если твое племя поднимется на борьбу со своими поработителями в Риме, у тебя не будет более верных союзников».
Услышав это, присутствующие сенаторы издали возгласы негодования.
— Это написано твоей рукой? — спросил он Цетега.
Цетег заколебался, а затем тихо сказал:
— Да.
— Что ж, молодой человек, очевидно, у нас были разные учителя. Мне всегда говорили, что верхом неучтивости является не чтение чужих писем, а сговор с другой державой для измены отечеству! А теперь… — продолжил Цицерон, сверившись со своими записями, — этим утром у тебя в доме нашли сто мечей и столько же боевых ножей.