Первый, кому он это предложил, — Архий, который сделал нечто подобное для Лукулла, — отказался: мол, он уже слишком стар и боится, что ему не хватит времени, дабы по достоинству отобразить столь великие деяния. Второй поэт, которого выбрал Цицерон, модный в то время Фиилл, скромно заметил, что не считает свой талант достаточным для выполнения столь непомерной задачи.
— Поэты, — ворчал Цицерон. — Не знаю, что с ними происходит. История моего консульства — это золотая находка для любого, обладающего хоть каплей воображения.
Эти слова вселили в мое сердце ужас.
— А нужно ли это? — спросил я.
— Что ты имеешь в виду?
Я почувствовал, как покрываюсь потом.
— Но ведь даже Ахиллу потребовался Гомер. История Ахилла не получила бы такого, я бы сказал, эпического звучания, если бы он рассказал ее сам, от своего имени."
"— Ну, с этой загвоздкой я справился вчера ночью. Я решил, что расскажу свою историю от имени богов, которые будут по очереди рассказывать о той или иной части моей жизни, приветствуя меня среди бессмертных на Олимпе.
…Тебя же, в расцветеЮности вырванного из среды их, отечество, вызвав, послалоВ гущу борьбы за все доблестное. Ныне ж, заботамДав передышку, тебя истерзавшим, ты этим занятьям,Родине нужным, себя посвятил, и мне, твоей музе[69].Это было совершенно ужасно. Боги, наверное, сами рыдали, слушая эти вирши. Но когда он был в настроении, Цицерон мог выкладывать гекзаметры так же легко, как каменщик кирпичную стену: выдать три, четыре, пять сотен строк для него было детской игрой.