Он сбрил свою крохотную бородку, намазал щеки румянами, нанес помаду и краску для глаз, но этого не хватило, чтобы полностью скрыть всем известные черты хорошенького мальчика Публия Клавдия Пульхра. «Твоего друга, Цицерон», — горько добавила Теренция.
Клавдий, изрядно пьяный, понял, что его раскрыли, вскочил на стол, задрал полы одежд и стал трясти своими сокровищами перед женщинами, включая девственниц-весталок. А затем под визг и крики выбежал из комнаты и умудрился удрать через кухонное окно. Только после этого появилась Помпея в сопровождении Абры, и Аврелия немедленно назвала их соучастницами непотребства.
Обе отнекивались как могли, но старшая девственница-весталка объявила, что их возражения ничего не значат: совершилось осквернение святынь, празднество следует прекратить, и все должны разойтись по домам.
Таков был рассказ Теренции; Цицерон выслушал его с недоверием, отвращением и еле скрываемым восторгом.
Было очевидно, что на людях и при Теренции Цицерон станет изображать поборника нравственности, однако втайне он считал, что это одна из самых смешных историй, которую он когда-либо слышал.
Когда же хозяин представил Клавдия, трясущего своим хозяйством перед испуганными лицами самых чванливых матрон Рима, он хохотал до слез. Но это было уже в уединении его библиотеки. Что же касается государственных дел, то Отец Отечества решил, что Клавдий наконец раскрылся как круглый дурак — «ему уже тридцать, а не тринадцать, ради всех богов» — и что его путь к магистратским должностям оборвался в самом начале.
Еще хозяин с радостью подумал, что и у Цезаря могут возникнуть неприятности: бесчинство произошло в его доме, в нем была замешана его жена, и это наверняка будет иметь последствия для самого Цезаря.
Именно с таким настроением Цицерон на следующее утро направился в сенат, ровно через год и один день после прений о судьбе бунтовщиков. Многие из старших членов сената уже слышали от своих жен о том, что случилось, и, ожидая в сенакулуме, что скажут авгуры, обсуждали только это происшествие.
Отец Отечества торжественно переходил от одной кучки мужчин к другой, напустив на лицо глубочайшую серьезность и скорбь, скрестив руки под тогой и печально качая головой. Он с мнимой неохотой распространял эти новости среди тех, кто еще ничего не знал. Заканчивая, Цицерон говорил, бросая взгляд, через зал: «Смотрите, вон стоит несчастный Цезарь. Как ему сейчас, должно быть, неловко».
