Я понял, что он за человек: совсем ненадежный, думающий только о себе. Будь с ним осторожнее, Цицерон.
— У тебя есть повод для обиды, никто не спорит. Но подумай, как велик ты будешь, если скажешь в инаугурационной речи, что ради нашего отечества желания Помпея должны быть удовлетворены.
— Это покажет не мое величие, а мою слабость. Метеллы — не самый древний род в Риме и не самый великий, но уж точно самый успешный, и мы стали такими, потому что никогда не уступали ни дюйма своим врагам. Ты знаешь, какое животное изображено на нашем гербе?
— Слон?
— Вот именно.
— А еще он очень глуп, и его легко заманить в ловушку.
— Может быть, — согласился Целер, слегка обиженный. — Но мне кажется, что ты уделяешь Помпею слишком много внимания.
Он встал, показывая, что беседа окончена, и провел нас в атриум, где были выставлены маски его предков.
— Цицерон, — ответила она, — ты стал меня избегать.
— Да, увы, но не по своей воле.
— Мне сказали, что вы очень подружились, пока меня не было. Рад, что вы опять встретились, — вмешался Целер.
Эти слова были произнесены до крайности небрежно, и я понял: ему неизвестно, что говорят о его жене. Мир гражданских людей был совсем неведом ему — черта, которая часто встречается у военных.
— Надеюсь, Клавдия, у тебя все в порядке? — вежливо поинтересовался Цицерон.
— Все прекрасно, — ответила она, посмотрев на него из-под длинных ресниц.
Она одарила его улыбкой, такой же мягкой, как обнаженный клинок, и прошла мимо, оставив за собой почти неуловимый аромат духов. Целер пожал плечами и сказал:
— Вот так. Я бы хотел, чтобы она поговорила с тобой подольше, как с этим дурацким поэтом, который постоянно увивается вокруг нее. Но она непоколебимо верна Клавдию.
— А он все еще хочет стать плебеем? — спросил Цицерон.