— Обвинение утверждает, что, услышав о больших силах противника, ты разделил свое войско на две части, забрав с собой конницу для собственной охраны и оставив пехоту беззащитной. Это правда?
— Нет, неправда.
— Ведь ты же отважно преследовал гистрийцев.
— Именно так.
— А пока тебя не было, бастарны переправились через Дунай и напали на пехоту с тыла?
— Правильно.
— И ты ничего не мог поделать?
— Боюсь, что ничего.
Гибрида наклонил голову и вытер глаза, как велел ему Цицерон.
— Должно быть, от рук варваров погибло много твоих друзей и товарищей по оружию.
— Да, очень много.
После долгого молчания — в суде стояла полнейшая тишина — Цицерон повернулся к присяжным:
— Война, граждане, иногда бывает жестокой и коварной, но при чем же здесь измена?
Он вернулся на свое место под длительные рукоплескания — не только зевак, но и кое-кого из присяжных. Впервые за все время у меня появилась надежда: вдруг искусство Цицерона как защитника снова выручит нас? Руф улыбнулся и сделал глоток разбавленного вина, прежде чем подняться на ноги.
Руф прошел к трибуне свидетелей совершенно спокойный. С тем же успехом он мог идти в таверну на встречу с приятелем.
— У тебя хорошая память, Антоний Гибрида?
— Думаю, да.
— Тогда, полагаю, ты помнишь раба, которого убили накануне твоего вступления в должность консула?
— Не уверен. Столько лет, так много рабов…
На лице Гибриды появилось удивление, и он недоуменно посмотрел на Цицерона.
— Но этого-то ты должен помнить? — настаивал Руф.
По суду пронесся крик ужаса, и мой рот пересох не только от воспоминаний о несчастном мальчике, но и оттого, что я понял, куда могут привести все эти вопросы. Цицерон тоже понял. Он немедленно вскочил и обратился к претору:
— Но ведь это совсем не важно.