Наконец я повернулся и побежал к Цицерону.
По моему виду хозяин понял, что дела его плохи.
— Ну? — спросил он взволнованно. — Что там?
— Клодий поместил закон о Катилине.
— Он нацелен против меня?
— Да.
— Но он не может быть таким ужасным, как написано у тебя на лице. Что, во имя всех богов, в нем говорится обо мне?
— Там даже не упоминается твое имя.
— Тогда что это за закон?
— Он говорит о том, что любой, давший кров и пищу тому, кто без суда и права умертвил римского гражданина, подлежит изгнанию.
При этих словах его нижняя челюсть отвисла — он гораздо быстрее меня схватывал суть происходящего. И сразу же осознал все возможные последствия.
— И это все? Всего одна строчка?
— Это все. — я склонил голову. — Мне очень жаль.
— То есть преступлением будет сама попытка помочь мне? — Цицерон схватил меня за руку. — Они даже не станут судить меня?
Неожиданно он перевел взгляд на изуродованный храм. Я повернулся и увидел, как Клодий издевательски медленно машет ему рукой, точно прощается с человеком, отправляющимся в далекое плавание.
— Думаю, нам пора убираться, — сказал я.
Но Цицерон ничем не показал, что слышит меня. Он двигал губами, но изо рта доносились только неясные хрипы. Казалось, его медленно душили. Я опять взглянул на храм. Злодеи уже спустились и теперь двигались в нашу сторону.
— Сенатор, — твердо сказал я, — нам надо срочно убираться отсюда."
"Я махнул телохранителю, который взял его за другую руку, и вдвоем мы буквально поволокли его с форума и вверх по склону Палатинского холма.
Когда мы оказались дома, в безопасности, оказалось, что он полон утренних посетителей. Еще не зная, что произошло, они сгрудились вокруг Цицерона, как делали это всегда, со своими жалобами, просьбами, умоляющими лицами.
После того как клиенты убрались, я приказал запереть и закрыть на засов главный вход, а затем стал бродить по комнатам, размышляя, что же делать дальше. Я ждал, что Цицерон спустится и отдаст мне распоряжения, но шли часы, а он все не появлялся.