Империй. Люструм. Диктатор

 — Не может быть, чтобы Помпей Великий отрекся от своего слова.

Он уселся, и после некоторого колебания Юлия последовала его примеру, сложив на коленях маленькие белые руки.

— Ты хорошо доехал? — спросила она после молчания.

— Очень хорошо, благодарю.

Опять повисло долгое молчание. Цицерон опустил руку под тунику, туда, где лежал нож. Я видел, как он касается его пальцами.

— А ты не видел моего отца в последнее время? — полюбопытствовала молодая женщина.

— Нет. Я плохо себя чувствовал.

— Правда? Мне очень жаль.

Я тоже давно не видела его. Он может в любое время отправиться в Галлию. Если это случится, даже не знаю, когда увижу его снова. Я счастлива, что не останусь одна. Когда он воевал в Испании, это было ужасно.

— А как тебе нравится жизнь замужней женщины?

— Чудесно! — воскликнула она, совершенно искренне. — Все свое время мы проводим здесь. Никуда не выезжаем. Этот мир принадлежит только нам.

— Это должно быть очень приятно. Просто очаровательно. Беззаботное существование. Я вам поистине завидую…

Голос Цицерона прервался.

Он вынул руку и поднес ее ко лбу, а затем посмотрел на ковер. Его тело затряслось и, к своему ужасу, я понял, что хозяин плачет. Юлия быстро встала.

— Ничего-ничего, — произнес он. — Ничего страшного. Просто эта болезнь…

Юлия заколебалась, потом протянула руку, дотронулась до плеча хозяина и мягко произнесла:

— Я еще раз скажу ему, что ты здесь.

Вместе со служанками она покинула комнату. Цицерон глубоко вздохнул, вытер лицо и нос рукавом туники и уставился перед собой.

С террасы доносился запах костра. Время шло. Темнело, и на лице Цицерона, худом от длительного голодания, появились тени. Наконец я прошептал ему на ухо, что если мы не отправимся в ближайшее время, то не попадем в Рим до захода солнца. Он кивнул, и я помог ему подняться. Когда мы отъезжали от дома, я оглянулся, и готов поклясться, что я увидел бледный овал лица Помпея, смотревшего на нас из окна верхнего этажа.

Когда новость о предательстве Помпея распространилась по городу, стало очевидно, что дни Цицерона сочтены, и я стал упаковывать вещи на случай бегства из Рима.

Нельзя сказать, что все отреклись от него. Сотни горожан примеряли на себя траур в знак сочувствия ему, и даже сенат проголосовал за то, чтобы одеться в черное, выражая поддержку Цицерону. На Капитолии по призыву Элия Ламии собрались всадники со всех концов Италии; сторонники Цицерона во главе с Гортензием направились к консулам с требованием выступить в его защиту.