— Как благородно с твоей стороны…
— Что скажешь о двух миллионах? Это поможет?
— Естественно. Но как я смогу расплатиться с тобой, пребывая в изгнании?
— Думаю, ты можешь передать мне этот дом в заклад.
У Красса был такой вид, будто эта мысль только что пришла ему в голову.
— Ты хочешь этот дом, за который я заплатил тебе три с половиной миллиона?
Цицерон с недоверием уставился на него.
— Согласись, для тебя это была неплохая сделка.
— Тем более мне ни к чему продавать его тебе за два миллиона.
— Боюсь, недвижимость имеет цену только тогда, когда на нее есть покупатель. А послезавтра этот дом не будет стоить ни драхмы.
— Почему?
— Потому что Клодий хочет его сжечь, чтобы воздвигнуть на этом месте храм богине Свободы, и ни ты, ни кто-либо другой не смогут ему помешать.
Цицерон помолчал, а потом спросил тихим голосом:
— Кто тебе сказал?
— Это моя работа — знать такие вещи.
— Тогда почему ты хочешь заплатить два миллиона за выжженный клочок земли, предназначенный под строительство храма?
— Деловым людям приходится идти на риск.
— Прощай, Красс.
— Подумай об этом, Цицерон. Не будь упрямым ослом. Речь идет о двух миллионах.
— Я сказал: прощай, Красс.
— Ну хорошо, два с половиной. — Цицерон не ответил. Красс покачал головой. — Именно глупая заносчивость и упрямство довели тебя до нынешнего положения. Я еще погрею руки над твоим погребальным костром.
На следующий день назначили собрание главных сторонников Цицерона: предстояло решить, что ему делать дальше.
Если Цицерон и был разочарован тем, что громадная толпа подхалимов, когда-то окружавшая его, уменьшилась до кучки сторонников, он этого не показал.
— В этот горький день, — сказал хозяин, — я хочу поблагодарить всех вас, так отважно боровшихся за меня.