— Хорошо, благодарю, — ответил я.
— О тебе позаботились?
— Да, благодарю.
Тут я осмелился впервые как следует посмотреть на Цезаря. Тело его было блестящим, с развитой мускулатурой и с полностью выщипанными волосами — сбивающая с толку неестественность, из-за которой бросались в глаза бесчисленные шрамы и синяки, вероятно полученные на поле боя. Лицо Цезаря, несомненно, поражало: оно было угловатым и худым, и на нем темные пронзительные глаза. Создавалось впечатление великой силы ума и духа.
Цезарь повернулся на бок, лицом ко мне — я заметил, что на его теле нет ни единой лишней складки и что живот совершенно тверд, — приподнялся на локте и сделал знак Гирцию. Тот вынул переносной письменный прибор и подал его наместнику.
— И как здоровье Цицерона? — спросил Цезарь.
— Боюсь, совсем неважно, — ответил я.
В ответ он засмеялся:
— О нет, не верю ни единому слову! Он переживет нас всех — уж меня-то в любом случае.
Цезарь обмакнул стилус в чернильницу, нацарапал что-то на письме и вернул его Гирцию, который присыпал песком влажные чернила и сдул остатки песка, после чего снова свернул свиток и с бесстрастным лицом передал его мне.
— Если тебе понадобится что-нибудь, пока ты будешь жить здесь, — сказал Цезарь, — обязательно проси.
Затем он снова лег на спину, и массажист вновь начал разминать его мускулы.
Я заколебался. Проделав такой длинный путь, я чувствовал, что должен привезти Цицерону нечто большее, сообщить хоть какие-нибудь подробности. Но Гирций дотронулся до моей руки и кивком указал на дверь.
Когда я подошел к ней, Цезарь окликнул меня:
— Ты все еще занимаешься этой своей скорописью?
— Да, — сказал я."
"Больше он не произнес ни слова. Дверь закрылась, и я вслед за Гирцием пошел обратно по коридору. Сердце мое сильно колотилось, как после внезапного падения.
Когда я встал на следующее утро, в доме было тихо. Цезарь со своей свитой уже отбыл в соседний город. Моя задача была выполнена, и я тоже пустился в долгое обратное путешествие.