Квинт, который раньше руководил подготовкой Цицерона к выборам, выбрал такой путь, чтобы брата увидело как можно больше его сторонников. Мы прошли мимо Большого цирка, где уже развевались флаги в преддверии игр, а затем медленно тронулись по забитой толпой долине между Палатином и Целием. Казалось, все, чьи интересы Цицерон когда-либо представлял в суде, все, кому он оказал услугу, и просто те, кому он пожимал руки перед выборами, явились, чтобы поприветствовать его.
И все-таки я заметил, что не все собравшиеся приветственно кричат, что мрачные плебеи, сбившиеся в кучки, сердито таращатся на нас или поворачиваются спиной — особенно когда мы приблизились к храму Кастора, где засел Клодий со своими приспешниками.
Несколько тысяч человек радостно кричали, пока мы шли через форум и поднимались по лестнице на Капитолийский холм, к храму Юпитера, где стоял превосходный белый бык, предназначенный для принесения в жертву.
Я боялся, что на нас в любой миг могут напасть, хотя здравый смысл подсказывал, что такой поступок был бы самоубийственным: сторонники Цицерона разорвали бы такого человека на куски, даже если бы ему удалось подойти достаточно близко и нанести удар. Тем не менее я предпочел бы попасть туда, где имелись стены и дверь.
Когда он вышел, его окружили многие из тех сенаторов, которые упорнее всего сражались за его возвращение: Сестий, Цестилий, Курций, братья Циспии и остальные, возглавляемые старшим консулом Лентулом Спинтером, — каждого из них требовалось поблагодарить лично. Было много слез и поцелуев; и когда мы смогли двинуться к дому, наверное, давно перевалило за полдень. И даже тогда Спинтер и остальные настояли на том, что пойдут с нами.