— Должно быть, что-то случилось, — сказал он Теренции. — Где они все?
— Не знаю, — ответила та. — Сама я счастлива, что здесь нет никого, с кем ты мог бы обсуждать государственные дела.
Разгадка была получена на пятое утро.
Я сидел на террасе, сочиняя ответы на полученные Цицероном письма, и заметил, что несколько всадников свернули с прибрежной дороги и поскакали вверх по тропе, к дому. У меня мгновенно мелькнула мысль: «Клодий!» Я встал, чтобы лучше их разглядеть, и, к своему ужасу, увидел отблески солнца на шлемах и нагрудниках.
Теренция и дети уехали на день в Кумы, чтобы посетить сивиллу, которая, как говорили, жила в сосуде внутри пещеры[92]. Я вбежал в дом, чтобы предупредить Цицерона, и, когда нашел его — он выбирал, в какие цвета раскрасить столовую, — всадники уже ворвались во двор, и там грохотали копыта их коней. Начальник спешился и снял шлем. Он казался грозным видением: покрытый пылью, напоминавший вестника смерти. Белизна носа и лба контрастировала с грязью на остальном лице, будто он носил маску.
— Можно тебя на пару слов? — хрипло спросил он моего хозяина.
— Конечно, — ответил тот. — Входите внутрь, все. Входите, поешьте и утолите жажду, я настаиваю.
— Я войду, — сказал Вибуллий. — А они будут ждать здесь и позаботятся о том, чтобы нас не побеспокоили.
Он двигался очень неловко — словно ожившая глиняная статуя.
— Ты выглядишь очень усталым, — сказал Цицерон. — Откуда ты прискакал?
— Из Луки, — коротко ответил гость.
— Лука? — повторил Цицерон. — До нее, должно быть, триста миль!"
"— Скорее, триста пятьдесят. Мы уже неделю в дороге.
Когда он сел, взметнулось облачко пыли.
— Там состоялась встреча, касавшаяся тебя, и меня послали, чтобы я известил тебя о принятых решениях.
Цицерон, озадаченный, явно гадавший, не имеет ли он дело с безумцем, произнес:
— Это мой письмоводитель. Ты можешь сказать в его присутствии все, что должен сказать. Что за встреча?
— Как пожелаешь. — Вибуллий стащил перчатки, расстегнул металлический нагрудник, и вытащил из-под него свиток, который затем осторожно развернул.