Я все еще чувствовал слабость и ускорил шаг, стараясь побыстрее войти в дом, чтобы не промокнуть до костей. От этого небольшого усилия у меня закружилась голова.
Дом казался заброшенным, и я задумался: может, я неправильно понял данные мне указания? Я переходил из комнаты в комнату, пока не услышал в триклинии сдавленный мальчишеский смех. Отодвинув занавеску, я обнаружил, что триклиний забит людьми, пытающимися сохранить тишину: там были Цицерон, Теренция, Туллия, Марк, юный Квинт Цицерон, все домашние рабы и (что еще более странно) — претор Гай Марцелл со своими ликторами.
При виде моего удивленного лица все они начали смеяться, а потом Цицерон взял меня за руку и повел на середину комнаты, в то время как остальные расступились. Я почувствовал, как у меня подгибаются колени.
Марцелл громко спросил:
— Кто желает в этот день освободить своего раба?
Цицерон ответил:
— Я желаю.
— Ты законный его владелец?
— Да.
— На каком основании он должен быть освобожден?
— Он выказал великую верность и с тех пор, как родился в рабстве, образцово служил нашей семье, в особенности мне, а также римскому государству. У него неиспорченный нрав, и он заслуживает свободы.
Марцелл кивнул:
— Можешь приступить.
Ликтор коснулся прутом моей головы. Цицерон шагнул, встав передо мной, схватил меня за плечи и произнес краткие, полагающиеся в этом случае слова:
— Этот человек должен быть свободным.
В глазах его стояли слезы, в моих тоже.
Он ласково повернул меня, пока я не оказался к нему спиной, а потом отпустил — так отец выпускает ребенка, чтобы тот сделал первые шаги.
Мне трудно описать радость освобождения. Квинт выразил это лучше, написав мне из Галлии: «Я не мог бы быть более счастливым, мой дорогой Тирон, поверь мне. Прежде ты был нашим рабом, но теперь ты наш друг»."
"Внешне в моей жизни почти ничего не изменилось.