Говорили, будто Гирций сочинил многие «Записки» Цезаря, которые Цицерон всячески восхвалял в «Бруте» («В них есть нагая простота и прелесть, ибо они, как одежды, лишены всяких ораторских прикрас»[126], — диктовал он мне, а потом добавил, уже не для занесения на папирус: «И так же невыразительны, как человечки, нарисованные на песке ребенком»). Цицерон не видел причин отвергать гостеприимство Гирция и тем же вечером явился к нему в гости вместе с дочерью. Так началась их поразительная сельская дружба.
Однажды Цицерон спросил, можно ли как-нибудь вознаградить Гирция за великолепные обеды, которыми он, Цицерон, наслаждается, и тот ответил, что можно: Цезарь настаивает, чтобы он, Авл Гирций, изучал философию и риторику, если представится случай, «у ног мастера», и он был бы не против получить наставления. Цицерон согласился и начал давать ему уроки красноречия, схожие с теми, какие он сам брал в юности у Аполлония Молона.
Третьим учеником в этой непубличной школе стал Кассий Лонгин, закаленный в битвах боец, уцелевший после похода Красса в Парфию, и бывший правитель Сирии, которого Цицерон видел в последний раз на военном совете, созванном на Керкире. Как и Брут, на чьей сестре Кассий был женат, он сдался Цезарю и был помилован, а теперь нетерпеливо ожидал повышения. Я всегда считал, что он — тяжелый собеседник, неразговорчивый и честолюбивый, и Цицерону тоже не слишком нравился его образ жизни: Кассий Лонгин был крайним эпикурейцем — проявлял невероятную разборчивость в еде, не прикасался к вину и изнурял себя физическими упражнениями.