На шеях галстуки из белого шелка, посеревшего местами от пота, а на головах напудренные длинные парики, из-под которых пот стекал ручьями, оставляя на лбу и щеках сероватые дорожки из размокшей пудры. Я смотрел на купцов и пытался угадать: они медленные и важные потому, что так вырядились в жару, или так вырядились в жару потому, что медленные и важные?
Я пригласил их в каюту, усадил за стол и сказал:
— Можете снять парики. Меня ими не удивишь.
— Правда? — произнес тот, что казался чуть старше, и, я бы сказал, с остервенением стащил с головы парик, который швырнул на стол рядом с собой, а мокрую, выбритую голову, вытер большим черным платком.
Второй голландец продолжал крепиться.
Слуга Кике подал нам серебряные кубки с местным кисло-сладким белым вином, разведенным водой, чтобы лучше утоляло жажду. Гости выпили залпом. Слуга налил им вновь. После третьего бокала и второй голландец стащил с головы мокрый парик и вытер темно-красным платком коротко стриженную, седую голову.
— Мы готовы выкупить судно вместе с грузом, — начал деловой разговор первый голландец."
"— Мне без разницы, кому продать. Дело лишь в цене, — сказал я. — Груз стоит шестьсот тысяч гульденов. Местные купцы предлагают мне такую цену.
Местные купцы, правда, пока не догадываются, что такие лохи, но ведь и голландцы не в курсе планов конкурентов. Зато знают не понаслышке, что в Испании все товары дороги, потому что тонны золота и серебра из колоний отучили испанцев работать.
— Тогда продавайте им, не задумываясь, — посоветовал, хитро улыбнувшись, второй купец.
Поняв, что их не мякине не разведешь, я снизил сумму до пятисот пятидесяти тысяч гульденов. В итоге сошлись на пятистах тридцати тысячах, и только потому, что голландцам не хотелось в такую жару возвращаться домой ни с чем. Иначе бы прессовали меня до полумиллиона. Они выписали три векселя: пятьдесят три тысячи (десять процентов для испанского короля), триста тридцать одну тысячу двести для меня, как капитана, судовладельца и снабженца, сто пятьдесят девять тысяч гульденов для экипажа.
На одну долю выходило две тысячи шестьсот сорок гульденов. Такие деньги обычный матрос зарабатывал бы лет десять. Когда я объявил эту цифру экипажу, молчание длилось минут пять. Все знали, что добычу взяли богатую, но никто из них, считавших с трудом и никогда не оперировавших такими большими числами, не предполагал, что за один рейс станет богачом.