Сердце у Самиры, помимо ее воли, забилось сильнее, когда она увидела, как на губах полицейского заиграла наглая улыбка, и было в ней что-то отвратительно непристойное. А потом улыбка мгновенно исчезла, уступив место выражению такой неприкрытой жестокости, ненависти и презрения, что у Самиры по спине прошел ледяной холодок.
* * *Они подходили со стороны авеню де ля Рейнери среди ночи, заняв оба тротуара, велосипедную дорожку и середину шоссе. В черных пальто и балаклавах, вооруженные металлическими палками, бейсбольными битами, камнями и петардами, которые пресса назвала потом минометами, играя на двойном смысле этого слова, ибо в коллективном воображении это вызывало образ войны и неприятельского войска.
Их было человек пятьдесят, может, чуть больше, и двое полицейских в форме, куривших возле комиссариата, сразу поняли, что сейчас заварится каша.
– Это еще что за штучки? – крикнул один из них.
– Быстрей! Быстрей поворачивайся! Надо все запереть и вызвать подмогу!
Они забежали в здание и блокировали бронированную дверь.
– Опускайте защиту окон! На нас нападают!
* * *"
"Это была ночь ярости, оскорблений и смятения. Дикая и требовательная. За каждым оскорблением, каждым криком, каждым брошенным камнем скрывалось – высказанное или невысказанное, но явно подразумеваемое – слово ПРАВОСУДИЕ. Именно это слово было на устах манифестантов в желтых жилетах, вышедших на площади в прошлом году. Тогда ассоциация жертв, чье детство было разрушено взрослыми, через «Твиттер» требовала ужесточить наказания для преступников.
И пока все вокруг ревело, пылало, визжало, ругалось и взрывалось в эту мятежную ночь в округе Мирей, оно крепко засело в головах у всех, и полицейских, и тех, кто их штурмовал.
* * *Самира спешила расплатиться и встала с места. Она прошла по залу к бюро администратора, где, подняв голову к телевизору, висевшему в углу, сидел владелец заведения.
– Никогда не смогу поверить, – произнес он в отчаянии. – Опять всех пересажают. Это невозможно. На этот раз есть погибшие. Теперь уже не оправиться, не встать на ноги.