Он уже готов был ответить, когда у него за спиной раздался голос:
– А этот что здесь делает?
Вопрос был задан воинственным тоном. Сервас оглянулся. У входа стоял Шариф Сарр в трусах. Мартен заметил, что парень, видимо, много и упорно тренировался: мускулистое тело, подтянутый, в кубиках, живот, выпуклые грудные мышцы.
– Успокойся, Шариф, – сказала мать. – Майор пришел, чтобы сказать нам, что скоро арестует виновных и что Муса был не виноват…
– Скажи ему, чтобы убирался отсюда.
Голос его звучал все так же воинственно.
– Вы, полицейские ублюдки, все вы одинаковы, – выкрикнул Шариф. – Все вы расисты, убийцы и наци! Убирайтесь отсюда! Вам в моем доме делать нечего! Вы крупно рискуете, явившись сюда: вам что, неизвестно, что здесь готовится?
– Шариф, – оборвала его мать, – это и мой дом тоже. Это я пригласила майора войти. И я не желаю здесь слышать таких слов!
– Я уже ухожу, мадам Сарр, – сказал Сервас. – Спасибо за кофе.
И он легким шагом отправился к машине. Может быть, сегодня ночью мать Мусы будет спать немного спокойнее.
Настало время встретиться с врагом лицом к лицу.
50
В 9:30 Эстер Копельман проснулась в своем кресле. Что-то проворчала. Рыгнула. Голова раскалывалась от мигрени, виски были зажаты, словно в тисках, во рту стоял запах испорченной еды.
Как только она пошевелилась, у нее сразу возникло ощущение, что какой-то психованный иглотерапевт всадил ей во все тело тысячи иголок.
Перед этим она уговорила полбутылки «Джек Дэниелс Олд № 7» и выкурила целую пачку сигарет. В пепельнице громоздилась груда окурков, а вся комната пропахла табачным дымом.
Журналистка встала, подошла к окну и распахнула его настежь, чтобы проветрить комнату.
Щурясь от утреннего света, она вспоминала, как, засыпая, на все лады повторяла в уме слово «правосудие», и у нее возникло знакомое ощущение, что она совсем близко от передовой. Это слово неожиданно вызвало в памяти статью, которую она написала еще в прошедшие годы, но слабеющая память не позволила вспомнить, какую именно.