А Анюта другая, она очень нежная, чистая, светлая душой, трепетная девочка, ей с вами тяжело жить, – и остановилась, заметив недовольное, закаменевшее осуждением и обидой выражение лица матери.
Помолчала, качнув бессильно головой, понимая всю бесполезность что-то объяснять, растолковывать, пытаться высказать застарелые детские обиды. Пустое это. Да и поздно что-то объяснять. И просто отдала распоряжение:
– Значит, так, жильцов из бабушкиной квартиры выселите, приведите ее в порядок и переселите туда Анюту.
Милана Анисимовна попыталась было возразить, но дочь остановила ее отсекающим жестом руки:
– Я оплачу услуги домработницы и Анечку буду содержать сама.
Вот таким образом благодаря тетушке Александре Анечка стала совсем самостоятельной. Ну, почти – зарабатывать пока она не умела и не могла. Зато она училась. С восторженным трепетом в душе, с непередаваемым удовольствием она училась, обретя в других студентах и преподавателях людей, столь же увлеченных, как и сама, и, главное, разделявших ее отношение к живописи, к изобразительному искусству как таковому, понимавших ее.
Их студенческая жадность до творчества была столь захватывающей и столь всеобъемлющей, что они засиживались в классах и на рисунке до глубокой ночи. Они буквально дышали творчеством, своей влюбленностью в то, что постигали, и это было настолько здорово, что Анечка ожила, расцвела, похорошела, снова обретя веселость духа, легкость, беззаботность, словно воскресла, как спасенный и отогретый с мороза воробушек.
Но и своей увлеченности старинной вышивкой, и работы с интереснейшими людьми – историками, реставраторами, мастерицами, занимавшимися в тот момент этой тематикой, – Анечка не оставляла, стараясь любую свободную минуту посвятить этому занятию.