Воистину Вишневый Пир Седьмого Неба стоит того, чтобы жить одним лишь воспоминанием о нем.
Дракон прервался и повернулся в сторону выходу из пещеры. На востоке поднималось солнце. Оно ласкало небо жаркими поцелуями, и небо краснело, будто стеснительный юноша, украдкой сорвавший первый поцелуй самой красивой девочки. Воздух постепенно нагревался, накрывая плечи теплым саваном. Волосы перебирал стихший ветер, играясь с ними подобно любовнице, томящейся в утренней неге. Если и было что-то прекрасное в этой пещере — так это рассветы.
— Тогда же ко мне и подошел бог моего народа. Мудрец Ляо-Фень. Он не был даже приближен к Яшмовому Императору, не занимал небесной должности и не имел связей в магистрате, но где бы он не ступал, каждый подносил ему дары и кланялся, касаясь лбом облаков. Его глаза сияли подобно Миристаль, а улыбка светила ярче полуденного Ирмарила. На каждый дар он отвечал своим — советом столь дельным, что порой мог изменить ход истории, проложить новое русло потокам времени. Я, лишь один из Цветных Драконов и помыслить не мог, что путь небесного мудреца лежал ко мне.
Кем же мог быть этот Ляо-Фень если даже гордец Синий Пламень склонил перед ним голову? Эш, помнивший статуи в монастыре, не мог поверить что сухонький, слабенький старец мог сокрушить мощь Ху-Чина.
— Под конец нашей беседы, Ляо-Фень сказал, что вскоре наш народ погибнет. Я взбеленился и хотел было сбежать с Вишневого Пира чтобы помочь Гиртайцам, но мудрец остановил меня и подлил еще лепесткового вина. Я не мог поверить своим глазам. Чтобы тебе не рассказывали жрецы, волшебник, а боги смертны. Как только умирают их народы, уходят и они. Но Ляо-Фень не боялся смерти, нет-нет, ни мускула не дрогнуло на его лике. Я счел было это трусостью, хотя в итоге сам очернил себя презренным пороком.
Ху-Чин, разгорячившись, не заметил как от его ярости стали оплавляться стены пещеры.
— Ляо-Фень же проигнорировал мои вопросы. Он наклонился ко мне, — дракон, сверкнув янтарными глазами, рассеченными на две половины черным зрачком, наклонился к замершему Эшу.