Но так же я хотел, чтобы она сама рассказа мне об этом, а сейчас все выглядело так, будто я подглядываю, без спроса лезу в то, чем она пока и не захочет со мной делиться.
Первые крупные капли опустились на поляну. Дерево с широкими листьями закрыло меня от дождя и сможет выступать в качестве моего зонта еще несколько минут, чего не скажешь о Барбаре.
Я сделал несколько шагов назад, ожидая, что из-за подступающей стихии, она решит уйти, и хотел опередить ее и подождать у машины, но Барбара даже с места не сдвинулась.
"– Я знаю, что ты любил меня, знаю, как сильно ты хотел счастья для меня. Я понимаю, что у нас с тобой было разное понятие счастья. – Мне показалось или ее голос понизился на несколько тонов? – Но я злюсь. Я так сильно зла на тебя. За то, как ты поступал с мамой, за твое предательство, за то, что ты хотел выдать меня за какого-то индюка, словно я была товаром! За то, что ты приказывал мне, как жить, и не принимал других вариантов, за то, что поставил Пейсли выше меня, за то, как ты поступал с людьми, с Дорис и с Джефри! – ее голос становился все громче и громче, пока не перешел в крик.
Дождь усилился, серо-синее небо озарила вспышка молнии. Барбара даже не взглянула наверх, не попыталась уйти, почему она все еще сидит там? Дождь барабанил по ее макушке и плечам, бежевая ветровка с пышными рукавами стала мокрой, некогда уложенные волнистые волосы распрямились и облепили ее спину.
Черт возьми, Барбара, не сиди под дождем.
Очередная вспышка разрезала небо, последовал гром.
– Я злюсь на тебя, Оливер Эванс, за то, что ты составил это ужасное завещание, и я злюсь за то… за то, что ты умер! – Она вонзила пальцы в рыхлую землю, и еще не принявшийся покров газона, которым застелили могилу Эванса.
Мою грудную клетку разрывало от жалости. Я больше не мог смотреть на это, пусть она сорвет свой гнев на мне.
У нее не осталось близких людей, но она не одна, у нее есть я, и мне хотелось, чтобы она знала это.
Я направился к ней, на ходу скидывая с плеч джинсовую куртку.