Проследите, чтобы она выпила все. А слуг отошлите куда-нибудь."
"Граф выразительно посмотрел на Дага.
— Ты ничего не говорил мне об этом, Даг.
Даг с горечью улыбнулся.
— О таких талантах вслух не говорят, Ваша милость.
— Да, да, ты совершенно прав.
Он вышел из комнаты, взяв порошок.
— Тебе не следовало делать это, Суль! — прошептал он.
— Не следовало?
Он вздохнул.
— Нет. Если тебе это удастся, ты всю жизнь будешь пользоваться его расположением. А он могущественный, Суль! Более могущественный, чем ты думаешь!
— Так кто же он, в самом деле?
— Судья.
— Ой! — воскликнула Суль и тут же прикрыла рот рукой. — Тогда мне придется сделать все как можно лучше — ради себя самой!
— Да. Не удивительно. Не удивительно, что он не нашел ни одной «мудрой женщины»! Всех их он приговорил к смерти! Вот почему я и просил тебя держать язык за зубами.
— Но я не могла молчать, Даг. Я знаю, что ребенок жив и что ему плохо. Это чувствуется: кажется, что рыдают стены.
— Будем надеяться, что ты найдешь ребенка, — произнес Даг, и в его голосе звучало беспокойство.
2
Граф вернулся.
— Я дал жене порошок, — коротко сообщил он. — И сказал слугам, что мы хотим побыть одни. Вы правы, в таком истеричном состоянии Хенриетта тут же начнет кричать во весь голос. Я нашел одну маленькую игрушку, которую мой сын обычно держал в руках во время сна. Все остальные вещи постирали.
Суль взяла у него мягкую тряпичную куклу.
— Игрушка, это хорошо. Можно мне присесть?
— Разумеется. Простите, что я столь невнимателен!
Она села.
— А теперь я попрошу Вас помолчать.
В комнате воцарилась мертвая тишина. С улицы не доносилось ни звука. Все вокруг замерло. Суль поднесла к лицу тряпичную куклу. Она сидела неподвижно с закрытыми глазами.
Наконец она заговорила. Голос ее был монотонным, она почти шептала:
— Мрак… холод. Тупик.
Графу не терпелось спросить, жив ли он, но он обуздал свое желание.
— Он спит, — сказала Суль. Голос ее опять стал нормальным. — Может, он без сознания, я не знаю.
«О, Господи…» — подумал граф Страленхельм. Все мысли вылетали у него из головы, все было так необычно, ведь эту женщину, давшую ему сомнительную надежду, он, собственно, должен был осудить. Что ему делать? Нет, прежде всего он отец. Профессия здесь не имела значения, все умерло в этот миг.
И все же совесть мучила его. Он не хотел ни о чем думать, но тяжелые мысли не оставляли его.