После этого как-то само собой произошло знакомство наших родителей и между ними сложились хорошие и добрые отношения.
Сердце моей мамы, незаметно для нее самой, тоже претерпевало изменения в сторону Православия. Она начала спрашивать, продолжаю ли я посещать Никольский храм, кто из священников там служит, пока не отважилась сама поехать на воскресную литургию и была очень рада тому, что и служба и священники пришлись ей по душе. Затем уже вместе с отцом они исповедовались и причастились у моего батюшки, к которому я испытывал большое расположение.
У нас с архитектором было еще одно увлечение, — мы интересовались старинной архитектурой Средней Азии, которую мой друг знал немного лучше. Мы вместе побывали в Самарканде, откуда я привез корни сладкого винограда «кишмиш» и посадил у себя дома, а также посетили Бухару и ее окрестности.
Мой отец и мать, видя, что я нашел в Душанбе хороших друзей, опять начали советовать мне оставить работу в тех далеких горах, откуда прилетал Авлиекул.
Мне вновь пришлось брать расчет в Институте сейсмологии, где на такие переходы уже смотрели неодобрительно, и писать заявление в Гидрометеослужбу о приеме на работу в качестве «наблюдателя». Как по мановению, я вскоре обнаружил себя на гидрометеостанции, где мои друзья начали устраивать мой быт.
Петр, начальник гидрометеостанции, предложил мне место рядом с его койкой, во второй маленькой комнате, у окна с видом на горы. В головах у него стояла железная печь, в которую мы по очереди подбрасывали дрова. В первой комнате у киевлянина места были уже распределены: у стены стоял его топчан из деревянных брусьев, с занавеской, скрывавшей иконы и лампады, у окна обеденный стол, он же — письменный, в углу — печь.