Но в решении сложных вопросов монастырской жизни в условиях политического давления и в распутывании сложнейших проблем человеческих судеб более мудрого человека, чем отец Кирилл, в Лавре не было. К нему обращались за советом умудренные жизнью владыки и отцы лавры, приходили преподаватели из семинарии и академии, и все они обретали у старца вразумление и утешение, унося с собой духовные плоды этих бесед: глубокую мудрость и рассудительность отца Кирилла, к которым у него был божественный дар. По любви к людям он равнялся высотой с другим известным духовником — отцом Иоанном из Псково-Печерской обители.
И это удивительное сочетание божественной мудрости и любви старец являл нам на протяжении всей своей жизни."
"Отец Кирилл неохотно вдавался в воспоминания, и когда мы, его духовные чада, собиравшиеся у него на монашеском правиле, расспрашивали его о том, как он пришел к монашеству, то батюшка часто отшучивался. Но однажды он рассказал, что воевал в Сталинграде будучи молодым необстрелянным лейтенантом, и чудом остался жив.
В развалинах разрушенного города, в груде битого кирпича он заметил старенькую небольшую книгу. Подняв, молодой лейтенант раскрыл ее — это оказалось Евангелие. Строка, на которую попал его взгляд, оказалась: «И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: „Верую, Господи! Помоги моему неверию“» (Мк.9:24). От Сталинграда он прошел вместе с Евангелием до Австрии, где закончил войну. После демобилизации в 1946 году Иван Павлов с чемоданчиком и в лейтенантской шинели приехал в Лаврскую семинарию и был в нее принят, несмотря на недовольство компетентных органов.
Там он закончил Духовную академию и поступил в монастырь, где был пострижен в монашество с именем Кирилл, в честь святого Кирилла, патриарха Александрийского. В монастыре со временем батюшка был назначен духовником монашеской братии после отъезда из Лавры в Абхазию бывшего духовника и его большого друга архимандрита Тихона (Агрикова). С ним отец Кирилл поддерживал долгую духовную связь и их многолетняя дружба неожиданным образом помогла мне в тяжелых и суровых испытаниях тогда еще, как мне казалось, далекого и непредставимого будущего.
Превосходящая разумение человеческое любовь Христова — высока, дела человеческие не охватывают ее, помыслы человеческие не приближаются к ней, догадки ума не постигают ее, но сердце, лишенное мирских забот и попечений, свободно царствует в ней, будучи совершенным ее вместилищем.
