— С моей женой случилась беда. Не проходит и минуты, чтобы я не винил себя в её гибели. Не проходит и мгновения, чтобы я не думал о том, что у меня, возможно, был шанс всё изменить.
Если бы я не знала всю правду, и если бы не была той, о ком идёт речь, я бы даже, наверное, прониклась искренней дрожью, звучащей в голосе моего когда-то любимого супруга, который собственными руками погубил меня.
Его хватка расслабляется, и взгляд становится более мягким, жёсткая морщина посреди лба разглаживается, и он опускает глаза.
— Я не уберег её, я виноват в её гибели.
Я чувствую, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается.
— Я слышала, что она умерла родами, и вы ничего не могли поделать. — Я радуюсь тому, что он отпустил меня, и теперь, задавая этот вопрос, я чувствую себя так, словно втыкаю нож ему в сердце, видя, как больно ему думать об этом. Зная, что всё, что он говорит, — неправда и что ему будет стоить больших усилий отвечать на этот вопрос.
Я вижу, как руки его начинают дрожать. Он словно бы собирается с духом, молча глядя на меня, как будто действительно собрался всерьёз и честно отвечать на этот вопрос.
— Она не… она могла жить, — говорит он. — Я мог спасти её, но не сделал этого. Я мог что-то сделать, но был ослеплён горем и отчаянием.
Еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться мерзавцу в лицо. На мгновение в голове у меня промелькнула безумная мысль, что он может открыться Адриане, рассказать ей всю правду, позволить ей решать, сможет ли она быть рядом с ним, зная эту правду.
Это был бы поступок мужчины. Но гордость Ивара никогда не позволит ему сделать этого. Ивар не признает своих ошибок, даже если речь идёт о жизни и смерти.
— Вы могли спасти её и не спасли?
Однако я с удивлением вижу, как по его щекам катятся слёзы. Он не сдерживает их и не отворачивается от меня.
— Я могу сказать тебе всю правду, Адриана, — быстро говорит он и берёт моё лицо в свои руки. — Только тебе одной на всём свете я могу сказать правду.
— Правду? — спрашиваю я, чувствуя странную дрожь. Неужели он…
— Да, только тебе одной.
Вдруг его лицо искажается гримасой боли, и он издаёт то ли рык, то ли стон.
Ивар делает судорожный вдох и начинает кашлять. Он делает шаг в сторону и едва не падает на землю. Его тело трясётся в конвульсиях и содрогается от страшного кашля. Он жадно хватает ртом воздух, и я вижу, что лицо его становится буквально за секунду бледным, как полотно.