Вы хотите обратить все окружение в преисподнюю.
— Напротив, молодой человек. Я жажду создать единый подчиненный порядок, идущий в верном направлении.
— С вами во главе?
— Не обязательно, — он мягко улыбнулся. — Представь, что создаешь лучший мир для потомков. Перед тобой разбросаны кубики конструктора. Какие-то вырываются, когда ты их ставишь на место, иные просто апатичны…
Я посмотрел на старика исподлобья — его бы самого неплохо поставить на место.
— Это будет мир рабов.
— Напротив, Максим. Мир больших свобод.
Он кашлянул, вновь натягивая очки на нос. Отпил кофе, распахнул широкий лист вчерашней газеты.
— Двое безработных ограбили старушку. Как думаешь, будь они подчинены кому-то, став чьими-то — посмели бы? Или вот: Агафьинский педофил наносит новый удар! И я еще молчу про рушинников!
Я качнул головой, уж кому-кому, а не ему клеймить позором последних. Сдавалось мне, при сравнении, террористы окажутся пай-мальчиками.
— Ты считаешь этих людей достойными свободы?
— Вы-то собираетесь лишить свободы всех остальных."
"Он задумался, потеребив подбородок. Я знал, чуда не произойдет, мне его не переубедить. Старик десятилетиями креп с этими мыслями, и мне не разрушить стену выстроенной им защиты. Сколько бы стенобитных фактов я ему ни приволок…
— Ты когда-нибудь голодал, Максим?
— Случалось, — говорил только за себя.
— Представь, что ты просыпаешься в мире, где голода нет. Нет безработицы, нет несчастья, болезней, бед…
Вот, значит, какими сладкими речами подкупили Хроми? Что ж, оторванную от реального мира девчонку легче впечатлить, чем меня.
— В Царенате изобрели панацею?
— Еще нет, но работают над этим. Поверь, нет ничего постыдного в несвободе. Ты был отправлен в заградотряд, защищал границы, познакомился с замечательными людьми. Стал героем. Можешь ли с чистым сердцем заявить, что все это не имеет значения? Что это скверно, паскудно и плохо от самого основания?
— Это бесчеловечно, — нахмурился.
Злость кипела во мне, но не получала выхода. Чувствовал: еще немного — и начну стрелять из глаз. Сразу безжалостными под яростью ружеманта.
Вербицкий умолк, позволяя мне высказаться, я повторил.
— Бесчеловечно. Невозможно отрезать руку и после заставлять радоваться тому, что вместо нее подарили протез.
— Какое… необычное сравнение, — старику понравилось, его рот вновь растянулся в улыбке. — Пойми, Максим, мир полнится бесчеловечным.