Я промолчал. Более опытный в разносах Митька глядел честными глазами в потолок и настукивал ногтем по стенке нечто среднее между камаринской и азбукой Морзе. А вот добропорядочный Фома Еремеев явно занервничал…
– Охохонюшки, – тяжко вздохнула Баба-яга. – Простил бы ты их, Никитушка. Понял, плюнул да и простил…
– Я пока никого ни в чём не обвиняю. Я жду.
– Чего?
– Доклада. Просто доклада о том, что происходило в городе в наше с вами отсутствие. Ничего большего. Честно.
– Энто справедливо, – важно согласилась бабка, многозначительно взвешивая в руках тяжёлый ухват.
– Итак? – Я выразительно поднял бровь, опять-таки не отрывая взгляда от своих записей."
"– А тот, кто первый доложится, тому какое ни есть снисхождение будет? – вкрадчиво уточнил Митя.
И Еремеева прорвало…
– Да провались оно всё пропадом! – Фома сорвал шапку и бросил её на пол. – Один раз твоего напарника послушался, и сразу на тебе, начало-о-ось…
Я отложил блокнот. Записывать ничего не хотелось, только слушать.
– Разве ж я знал, что он с разбегу башкой в бочку с квашеной капустой нырнёт, тока лапти и мелькнули?! Бабы в крик, мужики кулаки сжимают, нам хоть сквозь землю провались, а этот твой упырь деревенский горстями капусту жрёт да её же и критикует матерно! Но всё одно жрёт!
Им повезло ещё, что с базара наши ушли без драки.
– А твой капусты-то нажрался, так, видать, пить захотел. Двух стрельцов под мышки цапнул и в кабак! «Ревизия! – орёт. – У кого руки нечисты, водка палёная, пиво прокисшее, самогон нелицензированный? Всё на стол, щас проверку чинить будем!» Покуда я с остальными подоспел, он и сам напузырился, и моих накачал по самые ноздри…
Митяй скромно помалкивал, ни на что не возражая, вину ни на кого не сваливая, всем видом показывая полную готовность сдаться правосудию.
– А с Лялиной улицы от девок завлекающих мы ж его вообще едва уволокли! Упёрся, чертяка, так что вшестером не сдвинешь. Говорит, преступление легче предотвратить, чем расследовать.