– Да эти трое дрались как бешеные! Мы к ним по-человечески, дескать, руки вверх, все арестованы. А они за плотницкий инструмент и в махаловку!
– Вас там сколько было?
– Да почитай четырнадцать здоровых мужиков. Понимаю я всё, Никита Иванович, моя вина, не сумел большей силой трёх строителей подозрительных повязать. Вовек такого не видел, разбежались промеж ног, визжа, как поросята недорезанные, да молотками уж больно дрались! Мы покуда сабли вытащили, они уж и… Мой недосмотр, моя и голова с плеч!
– Ну ты это, слишком не драматизируй, без фанатизма.
Еремеев кивнул, молча пожал мне руку и кинулся исполнять. Я же, полюбовавшись из окна, как стрельцы выкидывают за ворота матерящегося дьяка, краем глаза посматривал, что Баба-яга делала с запиской Марьяны.
– Ничего я не знаю-у… Я тут вообще ни при чём, чего на мне написали, то и показываю-у… Ай, горячо-о! Ай, я больше не буду-у! Настроение у неё было романтическое, всё время слова какие-то непонятные шептала-а… Ну там и «Рыцарь Печального Образа», и «сэр Ланселот», «златокудрый Роланд», «турнир, ристалище и взгляд Прекрасной Дамы»… Не знаю я-а… Ай, знаю! Не надо сразу, чего вы… Я же всего лишь вспомнить пытаюсь… Вроде как про убежище тайное ещё шепталась, где «деве скромной слёзы лить и принца ждать на белом жеребце»… Так вроде-е… Больше ничего не знаю-у… Ай, ну не знаю же я-а-а!.
– Бабуль, – наконец не выдержал я, – вы не в курсе, что у нас в отделении милиции применение пыток к свидетелям строжайше запрещено?
– Дык… я энто… я пытаю разве?! – изумлённо вытаращилась на меня моя домохозяйка.
– Положите улику к другим вещдокам, – тем не менее строго потребовал я. – В принципе ничего нового мы не узнали. То, что царевне ударило в голову романтическим томом сказок о короле Артуре, нам было известно и до этого.