Мама потом позвала Газика на кухню и тихо спросила, почему бы им воем не пойти погулять на улицу: вечер какой красивый, видишь?
И они вышли на улицу, где в самом деле стоял красивый тихий вечер. Зашли в соседний уютный двор, там беседка и две скамейки, что еще надо? Допивали вино, смеялись, зажимались; Газик забрался на козырек, как на эстраду, ему гитару подали — спел что-то душевное, остальные подпевали.
Потом сказали, чтобы слезал обратно, он и слез. Он все делает, как его друзья просят. А тут не просто друзья — гости! Это больше, чем друзья… Они то и дело кричали:
— Га-зар! Га-зар! — подзадоривали, чтобы он поцеловал свою подружку, Иру Якимович.
Оказалось, одной только Машке Вешняк зажиматься не с кем. А ей здорово, видно, хотелось.
Ракета с шипением взметнулась вверх, как зеленая рассерженная кобра. У Иры Якимович резинка на трусах чуть не лопнула — так она перепугалась. Остальные тоже вздрогнули, затихли; но не потому, конечно, что ракетницы испугались, а потому что неожиданно.
А зеленая кобра взбиралась выше и выше, добралась до маленькой болезненно моргающей звезды, обогнула ее, и, переломившись надвое, исчезла.
Всем понравилось: еще!
Машка Вешняк улыбалась. Она смотрела на плюшевого Газика, который размазывал слюни по веснушчатой шее Иры Якимович, опять что-то соображала. Потом тронула Газика за плечо и кивнула, чтобы отошел с ней.
Они отошли в сторону, где окна почти не горели, Машка сказала что-то негромко.
Газик чуть не присел, замотал своей круглой большой головой.
— Не могу, ты что, — говорит. — Метла убьет меня.
— Жив будешь, не умрешь, — сказала Машка Вешняк. И водит своей дурацкой ракетницей перед его лицом, будто примеривается, куда пальнуть. — Ну?..
— Нет, — сказал Газик. — Ты не выстрелишь все равно. А Метла — он выстрелит.
— Дурак… — Машка Вешняк сплюнула под ноги и попала на свои апельсиновые туфли.