И вот сегодня Фокса пригласили на концерт, чтобы он смог своими глазами увидеть триумф, в подготовку которого и сам внес некоторый вклад. И теперь Фокс не просто испытывал смущение, а был отчасти раздражен. Он не хотел здесь появляться. Он ничего не смыслил в музыке. И Фоксу не нравилось возникшее у него ощущение, будто он хитростью купил право примазаться к чужому триумфу. Сохраняя молчание, он продолжал потягивать хайбол, пока его спутник, хмурясь, оглядывал ряды бутылок на полках за барной стойкой.
Внезапно Диего повернул к нему голову:
– Ты ведь и понятия не имеешь, что там произошло, так?
Фокс поставил на стойку пустой стакан:
– Нет, не имею.
– Вот и я тоже.
– Полагаю, – осторожно произнес Фокс, стараясь не выдать раздражения, – он был настолько напуган, что не сумел полностью собраться. Очень было похоже.
– Нет, не в том дело, – покачал головой Диего. – Он прекрасно играл, пальцы двигались безупречно, даже во время портаменто[21]… Ничего не понимаю. Все дело в звучании, в тоне.
– А как же Тусар? – возмутился Фокс.
– Не знаю.
– Он собирается закончить концерт?
– Не знаю. Говорю же, я ничего не понимаю.
– Вот и я тоже, хотя хотел бы понять. Мне казалось, он просто запаниковал, но ты говоришь, все не так? Давай вернемся, поговорим с ним. Посмотрим на его скрипку.
– Какой смысл? На сегодня все кончено, половина публики разбрелась по домам. В любом случае он отдал все силы на борьбу с инструментом и победы уже не одержит… – поежился Диего.
Но, проявив настойчивость, Фокс призвал своего друга поторопиться, чтобы успеть попасть за кулисы до окончания антракта, расплатился за выпивку и быстро вышел из бара. Диего неохотно последовал за ним. Спеша завернуть за угол, они миновали центральный вход концертного зала, из которого выходили одетые люди явно без намерения возвращаться.