– Но ты хотя бы слышал о таком происшествии?
– В тот день я был там, – кивнул Диего.
– Когда именно? Можешь уточнить?
– Как ты и сказал, примерно годом ранее. Больше года. Миссис Помфрет давала прием в честь пианиста по фамилии Глиссинджер, и к ней, как водится, набилась целая толпа.
– Кто обнаружил, что вазу разбили?
– Не знаю. Я уже успел уйти. И узнал про вазу только неделей позже. Помфрет все еще был безутешен. Объявил, что в жизни своей больше не купит никакой керамики.
– Но кто именно ее разбил, было известно?
– Не помню, меня это не особо интересовало.
– Ты знаешь, где хранилась эта ваза? В какой комнате?
– Нет… – помрачнел Диего. – Учти, если это какой-то окольный…
– О да, хожу вокруг да около. Как же иначе… – Фокс поднялся. – Весьма благодарен. Прости, что вытащил тебя из кровати. Непременно дам знать, когда… и если… нагрянут копы. Увидимся!
Оказавшись на улице, он нашел телефон и сделал несколько звонков, после чего вернулся в машину и отправился в центр.
"В два часа дня, спустя пять часов после разговора с Диего, Фокс поднялся по ступеням крыльца дома, расположенного в районе Восточных Шестидесятых улиц, где жила Дора Моубрей. Ему уже начинало казаться, что поиски сведений о разбитой вазе окажутся столь же безрезультатными, как и все прочие ухищрения, предпринятые им самим и сотрудниками полиции. Адольф Кох сумел представить для протокола один-единственный твердый факт: пятицветная ваза эпохи Мин, один из лучших экземпляров, сохранившихся до наших дней, стояла на низком серванте в углу Желтой комнаты – но и только, несмотря даже на то, что Кох сам присутствовал на приеме.