Инстинкт самосохранения спасал его, разумеется, не от толпы: пятьдесят человек с примитивным оружием были для него не опаснее стаи пестрых бабочек. Однако Вольтури находились уже на расстоянии менее тысячи миль. К тому времени установленные ими законы действовали на протяжении тысячи лет, и их требование, чтобы каждый бессмертный действовал в интересах их всех, считалось общепризнанным. От известия о появлении в Лондоне вампира, которое подтвердили бы пятьдесят свидетелей, да еще таких, кто застал его пьющим кровь из трупов, в Вольтерре были бы не в восторге.
С расположением ран Карлайлу не повезло. Рана на ладони находилась далеко от крупных кровеносных сосудов, рана на руке не задела ни плечевую артерию, ни локтевую вену. Это означало гораздо более медленное распространение яда и продолжительный переходный период. Поскольку преображение из смертного в бессмертного было самым мучительным событием в памяти каждого из нас, продление этих мучений было ситуацией, мягко говоря, далекой от идеала.
Я познал боль той же затяжной версии преображения. Карлайл… сомневался в своем решении превратить меня в своего первого товарища. Благодаря продолжительному общению с другими, более опытными вампирами – в том числе с Вольтури, – он знал, что место укуса, выбранное удачнее, способствует более быстрому обращению. Однако других вампиров, подобных ему, Карлайл не встречал никогда. Все остальные были одержимы кровью и властью.
Когда он нашел Эсме, времени на эксперименты у него не было: к смерти она подступила гораздо ближе, чем я. Для ее спасения требовалось ввести в ее организм как можно больше яда и как можно ближе к сердцу. Так или иначе, понадобились лихорадочные усилия, не идущие ни в какое сравнение с моим случаем, – и все-таки Эсме получилась самой кроткой из всех нас.
А Карлайл – самым сильным и волевым.