Если только… Если только я сам не наделаю больше глупостей, то все еще может быть!»
При всем своем несколько тепличном воспитании, знание того, что он имеет законное право на тело и постель жены, его не интересовало. Первый раз жизнь подарила ему встречу с человеком, который мог стать очень близким и родным. Максимилиан это видел, чувствовал и понимал.
Герцог собирался сделать все возможное, чтобы этот процесс тек естественно, без малейшего принуждения. Пожалуй, он даже не хотел торопить события: так драгоценны были ему минуты общения.
К сожалению, реальность умеет сбивать любые планы: вечером прискакал из дворца дежурный гвардеец. Максимилиан как раз беседовал во дворе с капитаном охраны, обсуждая команду жены:
-- Зря беспокоитесь, ваша светлость, – неторопливо говорил капитан Вилльом. -- С Ингером мы служили когда-то в молодости. Хороший вояка. Но ежели желаете, людей, конечно, набрать можно еще.
-- Побеседуй с ним сам, Вилльом. Я не хочу лезть нахрапом, но…
-- Да понял я, ваша светлость, понял. Поговорю, отчего бы не поговорить?
Гонец влетел в еще не закрытые на ночь ворота:
-- Ваша светлость, дофин просит прибыть срочно.
-- Что случилось?
Гвардеец чуть помялся и тихо ответил:
-- У его величества опять был приступ…
-- Слезай! Пусть оседлают коня: любого, какого выберешь! Сдашь его потом на королевской конюшне, там заберешь своего.
Спорить гвардеец не рискнул, и герцог, к неудовольствию спешно собирающейся охраны, запрыгнув в седло, вылетел за ворота. До дворца его так и не догнали, но и доехал он без происшествий.
В покои отца его пропустили без звука. В приемной уже топталась и шепталась пара десятков придворных, из тех, что имели допуск в личные апартаменты короля. Но в опочивальню вход им был закрыт. Макс привычно кивнул гвардейцам охраны и тихо открыл дверь.
У изголовья кровати его королевского величества суетился лакей, подтирая брызнувшую кровь и собирая грязные, запятнанные темным тряпки.
--… и еще успокоительного питья принеси. В моей комнате возьми, на буфете бутыль стоит.
Лекарь уже бинтовал правителю руку. Толстенький ученик-помощник держал перед ним корзинку с чистой ветошью.
Как всегда после кровопускания отец был бледен, губы отливали в синеву. Сердце у Максимилиана болезненно сжалось, и к горлу подступил ком.