Если он не соврал в очередной раз, там действительно непростой контракт на его новой работе. А шею ты ему неплохо подпортила. Кошка ты моя дикая!.. — поцеловал он Оксану в макушку. — Теперь буду знать, насколько ты страшна в гневе…
6
В воскресенье Вадим решил отоспаться, о чем накануне честно предупредил прилетевшую из Москвы мать. Что такое выспаться или хотя бы поспать подольше, он уже не помнил. Всё время в напряжении, через не могу, в приказном тоне со своим организмом. Переезжая за город, был уверен, что по выходным будет нежиться в кровати, через открытое окно слушать пение птиц или шум дождя на худой конец.
И всё из-за работы, которая, несмотря ни на что, в прямом смысле была его спасением. От «кручины»…
В пятницу, простившись с Поляченко и пожелав друг другу хороших выходных, Вадим выехал за территорию завода.
Эту песню Розенбаума Вадим не слышал много лет: ровно с того дня, как Мартин Флемакс предложил ему совместное дело. А ведь после смерти отца и предательства Леры он прожил с этой композицией, или, правильнее сказать, прожил в этой композиции, почти год…
Пока мать была в больнице, с утра до вечера сидел за столом в родительской квартире, дважды в день выгуливал осиротевшего пса, заходил в магазин, покупал спиртное, тупо смотрел в окно, периодически подливая в рюмку… Один на один с собой, со своим горем, со своим одиночеством.
«Зазвони в колокола, сядь со мною у стола, и станет с горем пополам ночь светла…» — раздалось из хриплого динамика.
Вадим замер на месте. Дослушав до конца, он поставил песню на повтор, перенес магнитофон на кухню, снова повторил… Сколько раз он сделал это за тот вечер и за последующие дни в течение года — счету не поддавалось. «Кручина» для него была уже не просто песня, это было состояние.