Принимай не больше одной в день, и только если боль станет совсем уж невыносимой». Он благодарил меня со слезами на глазах. Со слезами, Эдди! И это лекарство для него сработало! Всего лишь шарики из сахарозы, но они убивали большую часть боли… потому что боль – здесь.
И мистер Кин, очень серьезно, вновь постучал себя по голове.
– Мое лекарство тоже работает, – указал Эдди.
– Я знаю, что работает, – кивнул мистер Кин и улыбнулся выводящей из себя, самодовольной улыбкой взрослого. – Оно срабатывает для твоей груди, потому что воздействует на твою голову.
– Нет! – В дыхании Эдди вновь послышался свист.
Мистер Кин отпил газировки, отправил в рот ложечку тающего кофейного мороженого и брезгливо вытер подбородок носовым платком, пока Эдди вновь воспользовался ингалятором.
– Я хочу уйти. – Эдди приподнялся со стула.
– Позволь мне закончить, пожалуйста.
– Нет! Я хочу уйти, вы получили свои деньги, и я хочу уйти.
– Позволь мне закончить.
– Отчасти эта проблема вызвана тем, что твой доктор, Расс Хэндор, слабак. Но главная причина в твоей матери, в ее абсолютной уверенности в том, что ты болен. А ты, Эдди, попал между двух огней.
– Я не чокнутый, – выдохнул Эдди.
Стул под мистером Кином заскрипел, как гигантский сверчок.
– Что?
– Я сказал, что я не чокнутый! – прокричал Эдди.
Мистер Кин улыбнулся. Думай что хочешь, говорила его улыбка. Думай что хочешь, но и я буду думать что хочу.
– Эдди, я тебе говорю только одно: физически ты совершенно здоров. В твоих легких астмы нет – она в твоем разуме.
– То есть вы говорите, что я чокнутый.
Мистер Кин наклонился вперед, пристально глядя на Эдди поверх сцепленных на столе рук.
– Я не знаю. – Голос звучал мягко. – Ты чокнутый?
– Это все ложь! – воскликнул Эдди, удивленный, что такие громкие слова вырвались из его сжатой груди.
– Да, – кивнул доктор Кин, и теперь обычно сухая улыбка превратилась в оскал черепа. – Но откуда она у тебя взялась?
В голове у Эдди бушевал смерч. И как же ему стало плохо, совсем плохо.