И тут же зарылся в ворох одежды, последовательно откладывая один костюм за другим, пока не вытащил безразмерные серые штаны из такой грубой ткани, что на ощупь была схожа с наждаком, и пиджак под них. Тот тоже был мне на пару размеров больше, чем нужно, но лавочника это не смутило. Отложив это, он стал перебирать рубашки. В сторону полетели белые хлопчатые, вслед к ним пошли и те, что имели хоть какие-то пуговицы. Лишь достав широкую рубашку с небольшим разрезом у горла, где была только одна пуговица, Сергей Терентьевич успокоился и предложил все примерить.
Никакой подсобки, где это можно сделать, в лавке не было. Раздеваться пришлось прямо посреди помещения, лишь отойдя на место рабочего Мирона. Стешка к тому моменту успел не только распороть пиджак, но и сшить шов заново широкой стежкой. Грубо, даже аляповато, зато надежно. Только после этого Мирон достал из за пазухи тканевый кошелек и, прикрыв его рукой, отсчитал деньги.
— Здесь только три рубля! — возмутился подросток, когда получил деньги.
— Долго возишься, — буркнул Мирон и, пока его не остановили, выскочил из лавки.
Стешка злобно прошипел ему вслед проклятья. И тут же его глаза азартно сверкнули — это из моего кармана случайно выпала трехрублевая купюра и россыпь марок. Держал я их в кармане штанов и когда снимал их, карман задрался, и деньги полетели на пол. Я их конечно тут же поднял, но глазастый парень успел их не только рассмотреть, но и мысленно пересчитать и даже заметить, что у меня в кармане есть еще.
Облачившись в выданный костюм, я стал похож на пугало и мрачно посмотрел на Сергея Терентьевича.
— Не извольте беспокоиться, ваше благородие, — тут же поднял руки в примирительном жесте тот. — Стешка сейчас все ушьет, чтобы не болталось. Дайте я лучше вас обмерю.
При замере моего тела, голос Сергея Терентьевича не смолкал ни на минуту, отчего у меня разболелась голова.
— Сколько?! — мне показалось, я ослышался.
— Семь рублей за все, ваше благородие, — с благожелательной улыбкой повторил мужичок.
— Да это дерьмо и трех не стоит! — искренне возмутился я.
Цен на одежду я не знал, но нутром чувствовал, что меня нагло обманывают.