Однако секунду спустя, к изумлению Бренны, мужчина быстро вскочил.
— Нам лучше убраться отсюда, — в страхе пробормотал он спутнику.
Наспех завязав штаны, он помчался к коню. Второй последовал за ним, и оба, пришпорив лошадей, умчались прочь. Бренна повернула голову и увидела Гаррика всего в нескольких футах от того места, где она лежала. Девушка не шевелилась, багровая от унижения, позабыв о пережитом несколько минут назад страхе. Подумать только, именно ему нужно было спасти ее, словно одну из тех слабых, беспомощных женщин, которых она так презирала! Да еще в таком виде, связанную, словно индюшка!
Бренна на мгновение закрыла глаза от стыда, а когда вновь подняла веки, с удивлением увидела тревогу во взгляде Гаррика.
— С тобой не случилось беды, Бренна? — тихо спросил он, дотронувшись до ее щеки.
— Оставь меня в покое — выкрикнула она.
Гаррик отшатнулся, как от пощечины, а лицо мгновенно застыло.
— Вставай, — бросил он, поднимая ее на ноги, и, велев прикрыться, подтолкнул к своему жеребцу.
Бренна ничего не ответила.
— К сожалению, я не разглядел напавших и, хотя обязательно пошлю людей за ними в погоню, как только мы приедем, думаю, что найти их будет невозможно, это какие-то пришлые торговцы или бродяги. Скорее всего они постарались покинуть эти места. Однако они могли тебя убить! — рассерженно добавил он, поворачиваясь к Бренне. — Садись поскорее в седло! Я начинаю думать, что зря не послушался совета Хьюга продать тебя на невольничьем рынке в Хедебю!
По дороге домой он больше не сказал ни слова, а когда они въехали во двор, швырнул ей поводья своего жеребца и широко зашагал прочь.
Теперь Бренна видела Гаррика каждый день, по утрам, когда тот выезжал на прогулку. Возвращаясь днем, он неизменно отдавал ей поводья своего вспотевшего жеребца. Они не разговаривали. Гаррик не сказал Бренне ни единого слова с того дня, как спас ее.
Бренна часто недоумевала, почему он так ведет себя: может, он действительно не солгал тогда и презирает женщин, а берет их лишь тогда, когда испытывает потребность? Иногда Бренну задевало за живое сознание того, что он остался совершенно равнодушен к ее чарам, хотя она когда-то считала иначе.