— Ох, Альбиночка Сергеевна, если бы Евтушенко был трезв, я бы его позвала! — качает головой Жанна.
— Твою мать! Он напился что ли? — поднимаюсь с места, накидываю на себя медицинский халат и завязываю волосы в хвост.
Я же видела его два часа назад в совершенно вменяемом состоянии. Вообще-то Борис Васильевич отличный хирург, но временами уходит в кратковременный запой, чем не раз заслуживал выговор на работе. Заведующий отделением всё грозится его уволить, но во времена прозрения его грехи каждый раз прощаются и скрываются.
— Готовься, Жанна. Сейчас буду.
Когда захожу в стерильную операционную и смотрю на молоденькую восемнадцатилетнюю девочку с множественными ножевыми ранениями грудной клетки, плеча и бедра, сердце непроизвольно сжимается от жалости. Я привыкла оставлять свои эмоции вне работы, но сейчас по-другому не получается. Она слишком юная, а крови потеряла слишком много.
На улице стоит глубокая ночь и только в стенах нашей больницы все трудятся в поте лица.
— Вы сделали всё, что могли, — опустив глаза произносит Жанна.
Громко вздыхаю, снимаю повязку, украдкой смахиваю накопившиеся в уголках глаз слёзы. Сколько раз я видела смерть. Сколько раз успешно с ней боролась.
Утро начинается сложно — новость о том, что у меня на операционном столе умер пациент уже облетела всю больницу, поэтому я даже не удивляюсь, когда после смены меня к себе вызывает главврач.
— Садись, Альбина, — кивает на свободный стул Геннадий Алексеевич.
Покорно занимаю своё место и испытывающее на него смотрю. Я делала всё согласно протокола — моя совесть врача чиста, но облегчения от этого я не испытываю.
— Что вчера случилось, Кудряшова? — спрашивает главврач, поправляя очки на переносице.
— Сильная кровопотеря. Я не смогла справиться.
- Где в этот момент был Евтушенко и почему ты вообще заступила в ночную смену? Насколько я знаю, ты находишься в положении и перешла на щадящий график и плановые операции, — повышает голос Геннадий Алексеевич.
Кажется, что, если бы не моя беременность он бы рвал, метал и бил кулаками по столу.