— Ну что такое? Чего ты вылупился? Ты ж у нас проницательный, как… капитан Никоненко! Так что оставь ее в покое. А меня можешь сдавать, твою мать!..
— Ну да-а, — протянул Степан, помолчав, — конечно. Как это я сразу… Выходит, ты из чистого благородства тетрадь попер, а, Черный? Просто потому, что на тебе от благородства и великодушия пробу негде ставить, да?
— Я тебе в морду дам, — сообщил Чернов в сторону подоконника, — мало не покажется.
— Ну дай, — разрешил Степан вяло.
— Ну и дам, — пообещал Чернов, но тоже без энтузиазма.
Вдоволь посмотрев по сторонам, они встретились глазами и сразу же отвернулись друг от друга.
— Этот козлина, который в котловане помер, он же ее шантажировал, — сказал Чернов через некоторое время. — Это он с нее в последний раз должен был бабки получить. И не получил.
— Не получил потому, что его кто-то в котлован столкнул, — продолжил Степан, — переоценил Муркин свои силенки. Кто-то решил, что до конца жизни платить не станет, и того… прикончил его.
— Один ты сомневался, — проговорил Чернов язвительно. — Дернул тебя нечистый сомневаться!.."
"— Но остался кто-то еще, кто тогда ей звонил, — продолжил Степан, не слушая Чернова, — и тот, второй, в курсе всех муркинских дел, потому что она тогда сказала, что надеялась, что все кончилось, а оказывается, ничего не кончилось! Я тебе сам про это рассказал. Ты сложил вместе тетрадку, звонок и то, что она про ментов все время выспрашивала и про то, своей ли смертью Муркин помер, получил правильный ответ и решил, что ее сию минуту отволокут в КПЗ.
— Да не благородство, твою мать!! — заорал Чернов и вскочил, двинув стол так, что бронзовое чудище неторопливо зашаталось, сдвигаясь все ближе и ближе к краю, качнулось в последний раз и с тяжелым стуком грохнулось на пол.
«Вот и конец всей прежней жизни», — подумал Степан.
Время вышло. Времени больше нет.
— Я ее люблю, — сказал Чернов громко и ясно, — и мне наплевать на то, что она там натворила. Я ее люблю, и я ее прикрою. Ясно тебе?
— Ты… что? — переспросил Степан осторожно.