Распущенные волосы обрамляют его лицо, и мне приходится удерживать себя, чтобы не прикоснуться к ним.
— Ты ведь собираешься меня поцеловать, правда? — спрашиваю я, моя защита на исходе.
Он ухмыляется, глаза блестят озорством.
— Ты знаешь, что собираюсь.
— А если я попрошу тебя не делать этого?
— Мы оба знаем, что твой рот — гребаный лжец, если только я не пожираю его, — он высовывает язык и слизывает свою сперму с моей челюсти и губ, а затем возвращает ее в мой приоткрытый рот, кормит меня своей спермой, заставляя снова почувствовать его вкус и проглотить все до последней капли.
"Когда он целует меня, мне кажется, что я теряю часть себя, которую уже никогда не смогу восстановить. И все же я не могу не зарываться пальцами в его волосы, не стонать ему в рот, не скользить языком по его языку, не сосать, не кусать и не забываться.
На одно мгновение я теряюсь и позволяю себе погрузиться в сон.
Он отрывает свой рот от моего, и мне приходится физически удерживать себя от того, чтобы не погнаться за его языком и не прижать его к своему.
Николай в последний раз оттягивает мою нижнюю губу, прежде чем отпустить ее и оттолкнуться, чтобы встать, а его палец дразнит мой сосок по пути.
— Я сейчас вернусь, малыш. Не двигайся.
Я поворачиваю голову в сторону, наблюдая за тем, как напрягаются его чернильные мышцы спины, как путаются его волосы от того, как сильно я дергал и сжимал в кулаке их чернильные пряди.
Где-то в центре груди у меня болит.
Почему, черт возьми, он так красив и почему меня… так тянет к нему?
Разве я не должен быть сломлен?
Несколько секунд я смотрю на белый потолок, но затем, когда дымка удовольствия исчезает, я моргаю, прогоняя смятение, и трезвею.
Ноги еле держат меня, когда я встаю и хватаю одежду, а затем, неловко надевая ее, бегу к лифту.
Внутри я замираю, указательный палец нависает над желтой кнопкой первого этажа, а затем я делаю то, что делал всю свою жизнь.
Убегаю. Отрицаю. Притворяюсь.
Тошнота подкатывает к горлу, когда я нажимаю на кнопку.
Дверь закрывается, мои пальцы находят волосы на затылке, и я оттягиваю их, но никакая боль не заглушает чувство потери, ползущее по моим конечностям.
Прошлой ночью я не смог уснуть.
Впервые за восемь долбаных лет я не сомкнул глаз.
Ни одного.
Я ворочался и ворочался, принял три холодных душа, выпил больше травяного чая, чем в викторианской Англии, и отправился в свою студию, но ничто не помогло мне уснуть.