— Колись, как вы с Лыковым Ваню Модного раскассировали.
— Лыков — это кто? — небрежно спросил Петр, развалившись на табурете.
— Сыщик это. Приехал из Питера.
— А с какого ляда ты решил, что я его знаю? За такие слова знаешь, что бывает?
— Еще пугаешь? — усмехнулся уголовный. — Сейчас поглядим, что запоешь… Плохо твое дело. Не нравится нам очень вчерашняя победа[83]. Только ты с Ванькой о чем-то засекретился, как сыщик Лыков тут же взялся его искать.
— А за что? За сожженную баню, что ли? Другим этот щенок ничем прославиться не успел.
— Сам не завирайся! — начал сердиться «иван». — Что у тебя за дело было к Ваньке?
— То самое, что я Нилу Калинычу рассказывал. Зорик[84] я тут высматриваю.
— И чего?
— И того. Предложил Ваньке глаз-на-глаз. Я его папашу давлю, он входит в наследство через два месяца и маслякает мне за это десять косуль[85].
Проживной с кабатчиком переглянулись. Коммерческий потеребил бороду и пробасил:
— Ловко! Дело-то хорошее, токмо у Ваньки таперя не спросишь.
— Эй, лупоглазый, — бросил Форосков через плечо. — Я сейчас бумажку одну из кишени[86] достану, смотри там, со страху не обделайся.
Чечуй злобно заворчал. Форосков, не обращая на это внимания, достал лист бумаги:
— Вот. Мы с парнем уже сговорились. Он мне и план дома нарисовал, а крестом означил кассу. Нил Калиныч, вы его руку знаете?
— Знаю, — пробурчал кабатчик.
— Его, стервеца, рука. Собственного, значит, тятеньку приговорил? На него, аспида, похоже!
Обстановка в комнате сразу разрядилась.
— Поняли теперь, какого тырбана лишил меня этот щенок? Имея собственноручную его записку… Как бы он от меня отвертелся?
— Да… — пробормотал Проживной. — Светлая у вас голова, Петр Зосимович. Нам бы такое и в ум не пришло! Примите извинения.
— А он точно не сам на себя руки наложил? Может, совесть заела? Родного папашу уделать…
— Нет, не сам…
— А кто же тогда его?
— Разбираемся, — отрезал «иван».
— Ну, вы разбирайтесь, а я убытки нести не должен. И зорик менять не стану. Возьму, что аллах пошлет, и покину ваш гостеприимный город.
— Это вы что имеете в виду, Петр Зосимович? — встревожился кабатчик. — Решили все-таки старика удавить?
— Для какой надобности? От него мертвого мне теперь никакой пользы.