У меня тут же возник вопрос: а зачем тогда, собственно, нужно было меня ею пичкать?
Но вопросы я держал при себе. Я готов был рискнуть. Знал, ради чего это делаю.
Лишь через неделю меня положили под капельницу с «Ходоком».
– Будет больно, – весело заявил врач. – Можем загнать тебя под общий наркоз на время. Или хочешь – отложим и вколем тебе сначала новый бланк – «Мандрагору»? Недавно поступил. И больше в этой жизни боли ты не почувствуешь. Только если поезд переедет. Никаких побочных эффектов не выявлено, вещь – супер.
– А число какое… так сказать, на десять тысяч?
– А, – небрежно махнул ручкой доктор, – шестнадцать всего.
– А конфликт из-за одновременной ассимиляции такого количества бланков как это число может увеличить?
С волками жить – по-волчьи изъясняться. Я не мог ему просто сказать, что уже побаиваюсь, что скоро в крови у меня ботов окажется больше, чем всего остального. Да вообще – просто боюсь. Приходилось подводить их к мысли плавно, на их собственном языке.
– Да… может быть неприятно, – задумался врач.
* * *Было больно.
Очень.
Сначала боль глушили таблетками, но потом даже самые сердобольные лаборанты отказались мне их давать. Такие дозы обезболивающего могли убить меня быстрее, чем боль.
Похоже, на такое долгое приживление ботов не рассчитывали даже врачи. Никто из них не работал с этим бланком раньше, все ориентировались на технические описания.
Увы, технические описания никак не могли передать моих ощущений.
Боль сходилась, расходилась, иногда била светом из больничного окна, временами подкрадывалась голосами людей. Она въедалась из матраса, на котором я лежал, влетала воздухом, которым я пытался дышать.
Но свою штаб-квартиру, свое лежбище боль устроила в позвоночнике. Он весь превратился в раскаленный кол, на который я оказался посажен по собственной воле.
Я орал, когда мог. Иногда терял сознание, но, к моему глубочайшему сожалению, это происходило слишком редко и слишком ненадолго. Я рвался из пут. Вроде бы даже упрашивал пристрелить меня прямо там. И, конечно же, просил еще укол.