Круглой, словно фонарный отсек на башне маяка. Стен не было. Только стекло и, конечно, дома и деревья, которые шагнули прямо в комнату.
Наверное, здесь очень радостно жить, особенно в солнечный день. Мысли должны в этом стеклянном фонарике приходить добрые и веселые.
Ввиду того что углов здесь не было, письменный стол стоял прямо посередине комнаты. Стол, диван да три кресла, старые, кожаные, уютные.
И хозяин был под стать комнате. Высокий, сухой, с кирасирскими усами. Он внимательно посмотрел на офицеров милиции, поздоровался, пригласил сесть.
— Я к вашей форме с послевоенных лет настороженно отношусь.
— Почему? — удивился Масельский.
— Вы человек молодой, не помните разгул бандитизма сразу после освобождения. Тогда ваша форма поневоле становилась символом беды. Милиция приходила, когда случалось нечто непоправимое.
— Нет, Казимир Францевич, — возразил Наумов, — мы не символ беды. Мы просто идем за ней. Вот и сейчас случилось несчастье, и мы пришли."
"— Несчастье, — задумался Стахурский. — Несчастье, — повторил он и начал разгребать на столе кучу бумаг, достал газету, согнул ее и протянул Наумову.
Олег посмотрел и увидел некролог Бурмина. Мудрый был старик Казимир Стахурский, мудрый.
— Вы поэтому пришли?
— Вообще, да.
— А что значит — трагически погиб? Формулировка-то весьма обтекаемая.
— Погиб, Казимир Францевич, это значит — ушел из жизни. Вот мы по мере сил и пытаемся восстановить его последние дни.
— Понимаю. — Старик провел ладонью по усам. — Что мне вам сказать? Я врач. При немцах был в городе.
— Что его интересовало? — Наумов начал нервничать.
— Быт его интересовал. Как город жил, как работали магазины, больницы, что шло в кинотеатрах. Ну и, конечно, люди. Особенно те, кто к немцам пошел служить.
Молодец старик. Молодец! Это уже горячее.
— А он рассказал о конкретной цели своего визита?
— Конечно. Его интересовала трагедия на Буковой улице.
— Вы что-нибудь знали о ней?
— Очень мало. Практически то же, что и остальные старожилы.