Он позволил себе минутную слабость. Мол, никто не узнает, а потом я искуплю вину… Да мало ли что можно себе сказать. Его завербовали люди Смысловского, и он стал агентом «Зондерштаба-Р». Люди абвера не упускали подобную возможность.
Некрасов подошел к шкафу, раскрыл дверцы, вынул книгу, положил ее на стол.
— Удивлены? Да, Шекспир. Читайте его почаще, и вы поймете, что темные глубины человеческой души уже описаны в шестнадцатом веке. Но я думаю, пришли вы ко мне не для того, чтобы заняться психологическим анализом. Нечто другое вас беспокоит.
— Да. — Казаринов достал сигарету.
— Курите, я уже несколько дней с интересом слежу за вашей борьбой с самим собой.
— Нет, все-таки воздержусь.
— Знаете, Евгений Николаевич, — генерал взял из стола сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся, — иногда насилие над собой значительно вреднее курения. Так что у вас?
— Я внимательно изучил жизнь Лунева после войны. Надо сказать, что жил он очень наполненно и интересно. Много работал, писал и печатался. Я не очень разбираюсь, но наши специалисты по международной экономике высоко оценили его работы.
— А он тщеславен?
— Да. Об этом говорили все, с кем он работал.
— Когда произошла эта перемена?
— Приблизительно пять лет назад.
— Вы интересовались, не случалось ли с Луневым чего-нибудь необычного?
— Ничего.
Генерал поднял трубку, нажал на кнопки набора. Подождал, пока ему ответят."
"— Добрый вечер… Можно Андрея Анатольевича?.. Спасибо, Андрей Анатольевич, Некрасов приветствует. Не оторвал? Помните наш разговор?.. Вот и хорошо. Не очень утомим, если заедем с моим коллегой? Спасибо… Ждите. — Генерал положил трубку, нажал кнопку селектора. — Машину, пожалуйста. Поехали.
Казаринов встал, пошел за Некрасовым.
— Проспект Вернадского.
— Какой дом, товарищ генерал?
— Сто девятнадцать.
Они ехали к члену-корреспонденту Академии наук Андрею Анатольевичу Ефремову. Он был научным руководителем докторской диссертации Лунева.
Квартира Ефремова была большой и гулкой. В ней отдавались эхом шаги и голоса.
Они прошли в большую, почти без мебели комнату.