— Подожди, Слава, ты же известный московский плейбой, гуляка…
— Я им был, — жестко ответил Тимохин, — когда в режиссерах ходил. А сейчас я в вашем кабаке шестерка.
— Ну что ж, — Китаин посмотрел на Тимохина со злым прищуром, — значит, быть по сему. С завтрашнего дня становишься опять кинорежиссером. Разработку сценария я подготовил. Писать будешь сам. Я соавтор. Деньги все твои.
— Я могу идти?
— Иди и завтра набирай съемочную группу. Тимохин повернулся и вышел.
Китаин смотрел ему в спину и думал о том, что не все, видимо, можно купить за деньги.
Он прошел в соседнюю комнату, разделся, накинул махровый халат, включил систему, и на телеэкране возникла комната, два голых мужика в окружении хохочущих девиц.
Китаин усмехнулся криво и недобро и выключил съемочную камеру в предбаннике. Не хотел он попадать в кадр.
Агент угрозыска Медведев, он же Стас Пономарев
Ему повезло вчера, по дешевке купил мечту своей бурной молодости — золотые часы «Омега». Нет, не новомодные с наворотами, а старые, пятидесятых годов, в меру крупные, с перламутровым циферблатом, тоненькой секундной стрелкой, весело бежавшей по кругу.
Продал их его сосед, спившийся отставной подполковник, проживающий наследство недавно умершего папеньки-генерала.
Часы были новые, с родным потрясающим ремешком. По утреннему времени опохмела Стас прикупил их всего за триста долларов. Уж больно трясло подполковника после вчерашнего. Стас пожалел его. Налил стакан водки, и сосед, выпив, ушел, довольный сделкой.
Вот и сейчас, играя на аккордеоне, Стас думал о часах. Вот же такое случилось, ему скоро шестьдесят, а он вроде бы только жить начал. Нравилось ему новое время. Не припрется утром участковый и не потребует у него справку с места работы.
Воля.
Стас неплохо пристроился в новых условиях. Антиквариат давал приличный приварок. И в ресторане он зарабатывал неплохо.
Оделся, квартиру обставил, купил смешную машину «Ока». Конечно, это не «ягуар», но возит и в глаза не бросается.
Стас в ресторане этом не только играл, но и пел. Голос у него был не сильный, но приятный.
— Камерный голос, — как говорил Никольский, — тебе хорошо в камере петь.