"
"Беляков, который оформлял пенсию, без звука подписал его рапорт об отпуске, генерал Колесников отбыл с делегацией Центрального округа в Пекин, а Воробьев, оставшийся на хозяйстве, подмахнул бумагу без звука. И наступил отпуск. Сорок свободных дней. Конечно, надо было уехать. Да куда денешься с жалкими майорскими отпускными.
Но все равно он был свободен. Раньше, уезжая на юг или в Прибалтику, Сергей звонил в отделение, узнавал, как движутся дела по всяким кражонкам и разбоям.
Но это было раньше.
Сразу после убийства Жилина он позвонил Олегу Кольцову, рассказал ему обо всем.
Конечно, показал билет из Таллина в Москву и паспорт с отметкой эстонских пограничников. Вечером в отделение приехал полковник Комаров и попросил показать материалы по убийству. В них он наткнулся на рапорт скрупулезного Миши Лепилова, в котором тот докладывал о работе на территории с перечислением фамилий людей, у которых проверял документы.
Там-то и всплыла фамилия Вдовина.
А через день пришло постановление горпрокуратуры передать дело по подследственности в ФСБ.
Так с отделения слетел глухой «висяк».
Раньше бы такое событие послужило поводом для двухдневной радостной пьянки, а нынче порадовались часок и забыли.
За последние дни Сергей близко сошелся с Олегом Кольцовым. У них оказалось так много сходного, словно этих людей специально готовили в каком-то особом учебном заведении. А все было просто. И Сергей, и Олег были московскими пареньками. Совестливыми и добрыми. Что нынче большая редкость.
Отпуск Сергея решено было отпраздновать широко.
Наутро после «Кабачка» Сергей проснулся, как всегда, в семь, но посмотрел на часы и понял, что сегодня не надо бежать в отделение допрашивать всякую мразь, утешать потерпевших. Он поспал еще несколько часов, потом встал, заварил кофе, выкурил сигарету, взял с полки томик Алексея Толстого и вместе с героями «Эмигрантов» окунулся в парижскую жизнь.
Борис Китаин по кличке Китаец
Ночевал он на Бронной у милой Марины. Связь их, многолетняя и прочная, в последнее время дала некоторую трещину. И он прекрасно понимал, что, если бы он остался просто писателем, прожившим сложную, пусть даже поганую жизнь, все бы оставалось по-прежнему.